Юра, не глядя ни на кого, быстро пересек площадь и вышел на улицу, которая вела к Днепру. Всю правую сторону улицы занимали приземистые складские помещения. На фасаде чернели огромные буквы: «Торговые склады бр. Ломакиных». Склады были обнесены забором с колючей проволокой. У ворот прохаживался часовой – молоденький красноармеец с беспечным лицом.
Когда подошел Юра, был уже обеденный перерыв. Грузчики, стоя у ворот, курили самокрутки, балагурили. Кто-то показал Юре Загладина. Это был высокий широкоплечий, в запорошенной мучной пылью брезентовой робе, мужчина.
– С добрым утром, Алексей Маркович, – подойдя вплотную, сказал Юра.
– Долго почивать изволили, юноша, – с неожиданной суровостью ответил Загладин и с опаской бросил взгляд по сторонам. – День уже.
Он взял Юру за руку, и они пошли за угол. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, Загладин требовательно протянул руки:
– Давай!
Обе бутылки он засунул в карманы брюк под широченный брезентовый пиджак.
– Ты к Бинскому или домой? – спросил Загладин.
Юра удивился: оказывается, Загладин уже знал о нем!
– Домой.
– Передашь дяде… – строгим голосом сказал Загладин, – Викентию Павловичу… что тетя Агафья приедет сегодня вечером. Если, конечно, придет пароход. – Посмотрел мальчику в глаза и добавил: – Время-то сам знаешь какое – пароходы ходят нерегулярно.
Дотронувшись рукой до козырька кепки, он небрежно повернулся и деловито зашагал к складам мимо скучающего часового, бросив ему на ходу что-то, по-видимому, веселое, потому что часовой отставил в сторону винтовку и засмеялся. А Загладин уже шел мимо открытых настежь огромных лабазов, в глубине которых высились бунты пшеницы, мимо высоких пирамид из бочек, потом скрылся за горами обсыпанных мукою мешков, пыльных тюков, лохматых кулей и ящиков, что возвышались на всей площади складов.
Юра торопился, потому что опаздывал к обеду. Своим ключом он отомкнул калитку, вбежал в густую, вялую от зноя зелень палисадника и только хотел подняться на крыльцо, как услышал через открытое настежь окно столовой взволнованный голос Ксении Аристарховны:
– Не впутывай, слышишь, не впутывай Юру в свои дела. Он слишком мал!
– Перестань! – раздраженно отозвался Сперанский. – Ты думаешь, мне самому легко? Но так надо.
«О чем это они?» – бегло подумал Юра, и неясная тревога коснулась его сердца. Он, нарочито громко стуча каблуками по крыльцу, вошел в прихожую.
Уже за столом под смущенные взгляды Сперанской он рассказал, что принес крупу и что по просьбе Бинского ездил на Подол и поэтому задержался. Слово в слово передал Викентию Павловичу то, что велел сказать Загладин.
– Ну и слава богу! – вздохнула Ксения Аристарховна. – Слава богу, что все обошлось… Сперанский строго взглянул в ее сторону и тоже облегченно вздохнул, обращаясь к Юре:
– А твоя тетя разволновалась и отругала меня. – Он притянул Юру к себе, прижал его голову к своему жилету и непонятно почему сказал: – Ничего, Юра, все образуется…
– Какие хорошие все-таки люди, – подумал о них у себя в комнате Юра,
– как они обо мне заботятся! Как переживают!» И все же в глубине души шевелилось какое-то смутное предчувствие разочарования… «Что они скрывают от меня? Что не договаривают?»
А вечером над городом раскололись, как поздние громы, тревожные звуки набата – такие громкие, что казалось, вот-вот с куполов посыплется позолота. Им тотчас ответили гудки пароходов. По Никольской побежали встревоженные люди, на ходу растерянно перебрасывались между собой:
– Горит!
– Где горит-то?
– Кто-то сказал – на вокзале.
– Нет, на пристани.
– Что там?..
А кто-то также запальчиво утверждал.
– Белые идут!
– Откуда тут возьмутся белые? Петлюра возвертается! – возражал ему кто-то. – Ясно одно! Красные сдают Киев. И видать, все сжигают.
Викетий Павлович стоял у окна, напряженно вслушивался во всполошность колоколов и гул людских голосов.
– Что-нибудь случилось? – испуганно спросила его жена.
– Сейчас каждый день что-нибудь случается, – ответил Викентий Павлович и, наспех накинув пиджак на плечи, вышел к калитке. Следом за ним выбежал и Юра.
В конце улицы над домами медленно расползалось по небу огромное багровое зарево.
– А может, это тот самый пароход горит? – высказал робкое предположение Юра.
– Какой еще пароход? – с удивленной бессмысленностью посмотрел на Юру Викентий Павлович.
– Ну… на котором тетя Агафья…
Эта фраза почему-то не понравилась Викентию Павловичу.
Он раздраженно сказал:
– Прекрати болтовню, Юрий! И вообще, марш в дом!
Юра медленно и неохотно побрел к крыльцу, не понимая, за что сейчас на него накричали, и от обиды до боли закусил нижнюю губу.
А Викентий Павлович вышел на улицу, спросил у пробегавшего мимо рабочего:
– Что там горит, товарищ?
– Ломакинские склады! – ответил тот, с горечью поглядывая вперед, на дымы, что пластались над городом.
– Что вы говорите! – сочувственно сказал Викентий Павлович.
Охваченные огнем со всех сторон, полыхали склады. Горело зерно. Ярким пламенем были охвачены кубы прессованного сена.
