скольку нобилитет был итальянским по языку и католическим по вероисповеданию, он защищал свои привилегии от масс славянского и православного населения балканской Адриатики под флагом католицизма. Вряд ли был тогда в Европе католический государь, который проявлял бы такую воинственную непримиримость к иноверцам, как рагузинский сенат. И этот религиозный пыл выглядел тем более курьезно, что своим верховным сюзереном Рагуза признавала никого иного, как турецкого султана. Рагузинский сенат в течение столетий искоренял православие в своей республике. Даже в XVIII столетии православные герцеговинцы, нанимавшиеся на несколько лет в услужение к рагузинцам, обязывались законом отречься от своей веры и исповедывать католицизм в течение всего периода пребывания в Рагузе.
Царизм пытался использовать эти религиозные противоречия. Русское консульство, открытое в главном городе Рагузинской республики Дубровнике после первой русской архипелагской экспедиции, выступало решительным защитником славянского православного населения, и это обстоятельство содействовало росту авторитета России среди народных масс Приморья, Герцеговины и Черногории. Но чем больше надежд народы этих стран возлагали па Россию, тем враждебнее к ней становилось отношение нобилей.
Отношение рагузинской аристократии к Франции было более дружелюбным. Профранцузская партия была сильна в Сенате. Во время войны 1798—1800 гг. рагу-зинцы занимались контрабандными перевозками в пользу французов. Позже через Рагузу французы пытались завязать сношения с Черногорией. Вражда к России была так сильна, что ради нее рагузинские аристократы готовы были простить французам даже «революционные смуты». К Бонапарту же большинство из них испытывало явные симпатии.
Высадка русских войск в Рагузинской республике не была бы оправдана в глазах населения, потому что по Пресбургскому договору ее территория не передавалась Наполеону и угроза французской оккупации еще не представлялась реальной в Дубровнике. Вместе с тем высадка в Рагузинской республике привела бы к дипломатическим осложнениям с ее протектором — султаном.
Иная обстановка сложилась в Которской области. Которцы, или, как их иначе именовали, бокезцы 55, не только знали, с какими тяжкими поборами и мобилизациями была сопряжена французская оккупация. Они понимали, что эта оккупация грозила отдалением воссоединения Которской области с Черногорией, к которому стремились жители обеих этих земель.
Окруженная со всех сторон владениями враждебной Оттоманской империи, Черногория могла сообщаться с внешним миром только через Которскую бухту. Тот, кто обладал Котором, мог всегда контролировать торговые и политические связи черногорцев. Сама обороноспособность страны в большой степени зависела от доброй воли владетелей Которской бухты, которые всегда имели возможность преградить доставку пороха и свинца на Черную гору. Сейчас владетелем Котора становился Наполеон, что представляло огромную опасность не только для внешних связей, по и для независимости Черногории. Бокезцы тяготели к Черногории, так как были связаны с ней в экономическом, а также в культурном и религиозном отношении. Из 45 000 жителей Которской области две трети были православными и в религиозном отношении подчинялись церковному и светскому вождю Черногории митрополиту Петру Петровичу Негошу.
Свои надежды на избавление от французского гнета и на воссоединение бокезцы и черногорцы связывали с русской помощью. Таким образом, в Которе Сенявин мог опереться на надежных друзей и сразу соединить свои силы с несколькими тысячами храбрых черногорских и бокезских воинов.
Оценивая стратегическое значение Которской области, Сенявин указывал, что, являясь «почти малейшим местом» в Европе, она очень важна по своему «географическому и политическому положению». Которский плацдарм, считал он, призван будет сыграть крупную роль как в случае распространения наполеоновской агрессин на Балканы, так и в случае возникновения новой русско-турецкой войны. Сенявин писал, что, обладая Которской
Фельдъегерь.
областью, Россия легче будет удерживать Турцию в страхе и помешает ей вступить в союз с французами. Стратегическое значение Которской области (как и Рагу-зннской республики) заключалось также в том, что отсюда легко было установить военные связи с сербами и герцеговинцами. И Сенявин осуществил эту задачу немедленно после прибытия в Котор.
Занятие Котора должно было значительно улучшить систему базирования русского средиземноморского флота. Которская бухта находилась значительно ближе, чем Корфу, к захваченным французами адриатическим портам Италии и Далмации. Базируясь на Котор, легче было поэтому осуществлять блокаду этих портов. Которская бухта обладала рядом отличных качеств. Офицер сеня-вииской эскадры Панафидии считал, что едва ли вообще можно отыскать лучшую и более безопасную стоянку. А сам Сенявин писал, что Которский залив «по пространству своему, закрытию от ветров, достаточной глубине у самых почти берегов и хорошему грунту, должен... почитаться одним из лутчих в Европе».
