«По высочайшему вашего императорского величества повелению, – указывалось в нем, – о внезапном нападении казаков на волошского боярина Кодэу наипоспешнейшее разыскание учинено. Собрав старшину и атаманов, мы приказали вора Гришку Орленко сыскать и нам передать, боярина удовольствовать, а грабителей по войсковому обычаю жестоко киями наказать, смотря по достоинству. Гришки Орленко с товарищами нынче здесь нету, сыскать его потому не можно, равно удовольствовать не можно молдавского боярина Кодэу. Однако мы, Войско, по высочайшей Вашего императорского величества грамоте тех злочинцев проведать и сыскать не преминем и, ежели сыщутся, то обиженного боярина удовольствуем, а винных наказать не упустим и о том Вашему императорскому величеству всеподданейше донесем.
Дано в августе 20 дня в лето 1791.
Черноморское войско».
– Заходи, заходи, – приглашала Соломия Федира в хату. В горнице земляной пол был чисто подметен и посыпан сухими васильками. Пахло свежеиспеченным хлебом и корицей. Соломия была доброй господаркой. Таких домовитых хозяек теперь не сыщешь. Не успел Федир перекреститься на образа, как на столе уже дымились галушки. В тарелке было изрядно мяса, а юшка такая, что не продуешь. Никто из послушников, обедавших в монастырской трапезной для младшей братии, и понятия не имел, что в мире есть такие галушки. А у Федира на уме – монастырское послушество для избавления от грехов.
– Ешь, Федю, ешь, – приговаривала Соломия. В том, однако, не было необходимости, галушки сами говорили, что за них надо приняться с прытью, на какую только способен казачий есаул.
После галушек последовал окорок, нашпигованный чесноком с горчицей, за ним гусятина, а затем уже курятина.
Когда все это добро было отправлено туда, где ему надлежало быть, Федир потребовал макотру сметаны.
Соломия охотно исполнила его желание, присоединив к сметане миску вареников, каждый с лошадиное ухо. Поскольку Федир в пути весьма проголодался, то он съел бы это добро, не случись ему икнуть от обремененности живота.
Соломия к тому времени уже стягивала с него сапоги:
– Ложись, отдохни, Федю, потому как ты изрядно уморился в пути, – сказала она.
Федир покорился молодице, хоть это и противоречило его правилам. Соломия села на припечек и стала расплетать косы.
Ей пошел пятый десяток, но она была еще далеко не старая, в бедрах широка, грудью высока, чернобровая, белолицая, с двумя рядами жемчужных зубов. Не один парубок заглядывался на Соломию, не одна молодица завидовала ее красоте и веселому нраву.
– Федю, ну Федю, – говорит Соломия.
– Ну чего тебе?
– Приголубь меня…
– Грешно.
– Побей тебя нечистый дух, – сердится Соломия.
– Не гневи Бога.
– Вижу я, что тебе без Бога не до порога. Извела я себя тоскою, да видно дурня выбрала в коханые.
– Ты же знаешь Соломия, что я казаковать покинул ради спасения души и прощения грехов и прегрешений земных. Отрешаюсь я от здешней юдоли, чтоб обрести царствие небесное.
– Горе мне с тобою, – заплакала Соломия, – у других жинок чоловики как чоловики, а у меня беда и только – один помер, другой задумал искать спасения в монастыре.
– Не плачь, Соломию, не плачь, а то я тоже буду плакать. Я уже тебя приголублю. Ой, Соломия, чума ты бендерская, не видать мне через тебя царствия небесного, как своих ушей и где ты взялась на мою голову, не иначе как нечистый меня попутал. Не послушал я людей и стал баболюбом.
– Переходи ко мне в хату, Федю, будь господарем. Есть у меня все про черный день, то купи себе на те гроши невод и лови рыбу на Днепре. Можно завести и пасеку, Ей-бо, оставайся у меня, Федю.
– Тю на тебя, скаженная баба. Чисто как сорока заладила. Рыбку ловить, медок пить… Может, и на том свете я хочу вечно принимать райскую пищу. Недаром говорят, что у бабы волос длинный, а ум короткий.
– Это у меня короткий?
– А что же ты, не баба?
– Та я только вчера на ярмарке двух цыган обдурила!
– Брешешь.
– С чего бы я стала брехать?
– Дьявол тебя знает… Брешешь, вот и все.
– А вот не брешу.
– Нет, брешешь.
– Перекрещусь, что сказала истинную правду, – Соломия сотворила крестное знамение.
– И в самом деле – не брешешь, – удивился Федир, относивший перекупок не только к языкатой, но и лживой породе.
Долго они беседовали таким манером и неизвестно, чем бы кончился этот разговор, коли бы Федира не одолел сон.
Утро, как известно, вечера мудренее. Поэтому Федир Черненко решил возвращаться в монастырь поутру наступающего дня. Впрочем эту затею ему пришлось отложить, поскольку в хату Соломии пришли те казаки, что было в пути отстали. И началось такое веселье, что чертяке тошно стало.