– То, прошу пана, иду до гроба господнего, чтобы жить на земле православной.
– Сколько тебе годов от роду?
– То, прошу пана, я в голове не держу.
– А ты Емельке Пугачеву не присягал?
– Кто то есть – не знаю, прошу пана.
– А может ты гайдамака?
– Я с теми лайдаками не знаюсь.
– Что же ты хочешь? – Кирьяков был неистощим в терпении.
– Было бы можно, то я бы хотел тут жить, ваша ясновельможность.
– Оно бы и можно – был бы ты не злодей. Позволю я тебе остаться, а ты человека убьешь или лошадь угонишь. Ты, случайно, не конокрад? А может ты колдун или турок? Почем я знаю?
– То нет, ваша ясновельможность.
– А может ты все врешь?
– Смел бы я, жалкий хлоп, брехать такому пану.
– Где же ты народился?
– В Подолии, прошу пана. В маетности ясновельможного гетмана Ксаверия Браницкого.
– Кто же твоя мать?
– Она была добрая молодица, царствие ей небесное.
– Счастье твое, что я сегодня добрый, – заключил Кирьяков, – иначе не миновать бы тебе гауптвахты за беспаспортное хождение. Живи, но ежели станешь воровать или чинить иные непотребства, то я тебя непременно сгною в остроге или вздерну на виселице. Понял?
– Как не понять милость такого пана.
– А жена у тебя есть? – спросил случившийся тут есаул Черненко.
– Как не быть. Была жинка. После того, что я был надворным казаком его ясновельможности напольного гетмана, то ходил с ватагой на здобыток в татарскую землю. Там, прошу пана, я здобыл жинку с гарема. Добрая была жинка. Та вышло так, что у меня конь, прошу пана, сдох. А отчего сдох, то я не знаю. Потому жинку, прошу пана, я променял сотнику Гулыге на коня.
– Как то был ты у турок, то правду говорят, что турецкий Салтан имеет псиную голову и заместо ног – копыта? – продолжал Черненко.
– То так, прошу пана. Тот турецкий Салтан был от меня как вот пан пулковник, дай Бог ему здоровья. То пану пулковнику дай Бог – не турецкому Салтану. Лаял он как звычайная[43] собака. Это значит, что лаял собакой не пан пулковник, а турецкий Салтан. А жинка у меня была гарная, пудов на шесть, а может на семь. Ежели бы я, прошу пана, торговался, то может за ту жинку еще что в придачу выменял. Гарная была жинка.
После закладки Одессы состоялось пожалование открытыми листами земельных участков для строений в форштадтах. В первых получателях были сам де-Рибас, де-Волан, генерал-поручик Волконский, орловский купец Иван Лифинцов, харьковский – Григорий Автономов, елисаветградские – Железное и Кленов, орловский же – Портнов, прибывшие из иных внутренних губерний России Степан Михайлов и Андрей Соколов, чиновник-переселенец из Рагузы Андрей Иванович Алтести, из Венгрии – Дмитрий Матич, состоявший в личных секретарях его светлости князя Платона Зубова, выходцы из Польши, Греции, Триеста и Ливорно.
Иван Лифинцов заложил большой лабаз для зерна, открыл бакалейную и скобяную лавки. Лист подтвердил его права на участок, который он начал обустраивать еще в 1792 году. Лифинцов был мужиком благопристойным, в церкви истово крестился на образа, в постные дни не скоромничал, не сквернословил, купчиху холил и лелеял, отчего она была весьма гладкая. Иногда, правда, Лифинцов говорил супружнице: «Ох, и ленивая ты, матушка, гляжу я на тебя, от лежания только толстеешь». Однако слова эти произносились им ласково. На то купчиха отвечала тихо и вкрадчиво: «Идол ты бездушный, Ванюшка, нет у тебя ко мне человеколюбия и милосердия».
– Ну полно, полно, матушка, серчать. Я тебе вот гостинец принес – шаль заморскую. У самой генеральши Волконской такой нету. Еще жалую тебе белую из козьего пуха персидскую материю и зеленое французское сукно на епанчу.
– Не прельщай душу мою, Ванюшечка. Подай-ка сюда шаль, – при этих словах купчиха жеманно закрывала глаза и протягивала супругу белую сдобную руку.
Купец Иван Ильич Шапорин – приятель Лифинцова, как староста резницкого общества, просил на Вольном базаре выделить пристойное место для сооружения каменных мясных лавок, а позади их – двориков для загона и содержания назначенного на убой скота.
Второй гильдии купец Савва Железнов в Комитет по строительству вошел с прошением о выдаче ему открытого листа на несостоящее в застроении место, где бы мог он поставить для торговли скобяным товаром каменную лавку.
Торгующие в бакалейном ряду Вольного базара купцы хлопотали о выдаче им открытых листов на прибавление к их участкам под лавками по четыре сажени, дабы можно устроить необходимые в коммерческом деле лабазы.
Купеческое сословие в Одессе множилось, набирало силу, становилось все более влиятельным, поскольку в руках его были большие капиталы.
Осипу Михайловичу пришлось отписывать разным начальствам по наветам недоброхотов Одессы. Ростопчин утверждал, будто Одесская бухта для надобности коммерческого порта совершенно непригодна, будто сбрасываемые на дно бухты при сооружении молов каменья поглощаются зыбучими песками и без следа исчезают. Надо сказать, однако, что уже при закладке порта в прибрежном строительстве были замечены неудобства, но более от оползней и наступления моря на сухую землю.