Был и такой случай, когда одна весьма пригожая шляхтянка отказалась идти замуж за достойного шляхтича и заявила своим родителям – пану и пани Щуцким, что она лучше пойдет за бессрочно отпускного унтер-офицера Степана Березова, у которого были два егорьевских креста и более того – черные усы. При одном виде этих усов у здешних девок и даже замужних молодиц возникало желание целоваться с Березовым, хоть тут, между прочим, недалеко и до греха. Словом, та шляхтенка превратилась в Березиху и перекрестилась на Степаниду, несмотря что была Зосей. После венчания Степанида-Зося установила столь неусыпное глядение за усами Степана, что ни одна, даже самая отчаянная девка или молодица и во сне не смела глядеть в его сторону. Ходили слухи, что в березовской избе при егорьевском кавалерстве Степана во всем решительную поверхность имеет Степанида. На заутрене в адмиралтейской церкви святой Екатерины на видном месте стояла Степанида с егорьевскими крестами.
Бессрочно отпускному унтер-офицеру Степану Березову отбили заимку за греческим форштадтом, на целине велели землю пахать и сеять, что угодно Богу и обывателям полезно, равно к прибыльности государства российского и его, Березова, выгоде.
Поначалу Березов лопату называл палашем, а заступ карабином, но после пообвык и вышел из него весьма исправный хозяин, а Степанида стала при нем славной господаркой. Березовых в городе и на хуторах называли Драгунами, и то уличное прозвище перешло от их детей к внукам. Жито и пшеница у Драгунов в год 1796 вымахали в человеческий рост. На ниве Степан, однако, был виден по высокой стати. Степанида в рост не пошла, потому совершенно скрывалась в хлебах, отчего Степан впадал в большое беспокойство и немедля принимался искать ее. У Драгунов были добрые лошади, а коровы волочили вымя чуть не по земле. Скот, не исключая трех дюжин овец, выпасался на городском выгоне, который здесь называли левадой или толокой. Усадьба Березовых была обнесена каменным забором, и бегали там здоровенные псы-волкодавы, что в ту пору было обычным и в других дворах Одессы и окрестных хуторов. Во дворе Березовых кудахтало и гоготало много всякой живности: куры, утки, гуси и даже цесарки с индюками.
Степан на полевые работы выходил с наступлением ранней весны. Посевная страда в здешних южных краях начиналась прежде, чем в его родных поморских, – уже в конце марта, когда степь одевалась молодой яркой зеленью и появлялись голубые подснежники. По балкам бежали вешние воды, наполнялись водою запруды. В ту пору зеленели и кустились озимые хлеба. Драгуны выгоняли на леваду застоявшийся на сухих кормах скот. После первого весеннего потепления порой ненадолго возвращались холода, мелкий зябкий дождь переходил в мокрый снег. Этим примечательной была Явдоха – время прощания с зимой. Выпасать ранней весной на городских лугах стельных коров и жеребных кобыл Степан остерегался. От промерзшей, покрытой инеем травы случались выкидыши. По опыту Степан знал, что, как бы не была тепла первая и вторая половина марта, но коль муха не ожила, бабочка не вывелась, пчела не вылетела – быть холоду. Верные приметы весны: жуки ползут, муравьи принимаются за работу, божья коровка греется на солнце, птица начинает строить гнезда.
Дверь в избу Драгунов была низкая. Каждый, кто заходил туда, принужден был кланяться, чтоб не зашибиться головой о верхний брус. У стены большой светелки, у притолоки были устроены поперечные жерди для праздничной одежды, а в сенях точно такие жерди – для прочей.
В углу большой светелки был киот. В почерневшем от времени окладе светился добротой и скорбью лик богоматери с младенцем.
Анастасия Ивановна жаловалась Параше на одиночество. Осип Михайлович то на эллингах, то на моле, то на градских строительствах хлопочет день-деньской, а ее для него словно бы и нет.
В то же время в город через Тираспольскую заставу въехал большой рыдван. В упряжке была четверка лошадей цугом, с форейтором. За рыдваном следовал добрый десяток конных, которые составляли сопровождение знатной персоны. В рыдване сидела боярыня Анкуца Кодэу.
Анкуца была прежней Анкуцей. Она ни чуточку не изменилась. Она была также прекрасна, также чувствительна и неистова, как в те времена. Это была совершенно сумасшедшая ночь. Как и там, в Яссах, их ночь продолжалась до первых петухов. Наступило пробуждение и они вернулись к окружавшей их действительности. Де-Рибасу полагалось ко времени быть у причалов, где под надзором десятников и унтеров рабочие и солдаты били сваи. Анкуца уснула, ее чувственные губы были чуть приоткрыты, два ряда ровных жемчужных зубов, нежный овал лица, длинные ресницы, тонкие брови чуть в разлет, завитушки темных волос у висков. Она дышала глубоко и ровно. Он бережно поцелова ее в щеку. Она вздохнула, но не проснулась, продолжая спать безмятежно и умиротворенно.
