Болотистое пространство, отделявшее редут от крепости, было завалено трупами янычар, павших под ружейным огнем казаков. И сами казаки несли ощутимые потери, но их отход начался не ранее приказа де-Рибаса.
Осип Михайлович был вне себя от гнева. Стоявшие подковой вокруг Измаила войска Гудовича и Потемкина продолжали бездействовать, в то время как его корпус ввязался в жестокие бои с неприятелем, намного превосходящим в числе и вооружениях. В деле 20 ноября он потерял 81 убитым и более 230 ранеными. Урон необычный и тяжелый.
Когда наступила тишина, де-Рибас отправился в каюту, упал на кровать и, не раздеваясь, не снимая сапог, провалился в сон долгий и глубокий.
С постели он не встал, а скорее вскочил, вопреки неприятию горячительного выпил стопку водки и в приливе сил и ясности в голове велел Микешке седлать коней для поездки в штаб генерал-поручика Потемкина.
Павел Семенович принял де-Рибаса в полевом доме – просторном и чистом, с дежурным генералом, толпой адъютантов, ординарцев и прочей обслуги. Кабинет Потемкина был в персидских коврах, и сам он сибаритствовал на широченной тахте за трубкой турецкого наргиле, потягивая табачок через душистую воду в серебряном червленом сосуде. Беседа с Потемкиным была не по душе де-Рибасу. Павел Семенович слушал с видимым равнодушием, чтобы не сказать – с пренебрежением; доводы о неотлагательном штурме и взятии Измаила не принял.
Гудович и вовсе отказался от встречи с Осипом Михайловичем. После Хаджибея между ними было более холодности, нежели теплоты. Уклонясь от беседы с де-Рибасом, Иван Васильевич велел адъютанту сказать, что ему-де неможется.
В тот же день де-Рибас писал начальнику штаба Светлейшего генералу Попову в ставку то, что назначалось для очей Самого: война затянулась, финансы империи истощаются, артиллерийское и вещевое довольствие войск скверно, отношение европейских дворов к России изменяется к худшему. Много зависти к успехам российского оружия и страха от усиления России. Безотлагательный штурм и покорение Измаила совершенно изменит расположение сил в нашу пользу и прибавит миролюбия Порте. В армию осады Измаила надобно немедля направить Суворова, одно прибытие которого воодушевит на подвиги войска и вызовет растерянность неприятеля.
Пакет в ставку Осип Михайлович велел отправить с полковым есаулом Черненко и сотней всадников сопровождения, с примерной расторопностью в пути.
Ответ на письмо де-Рибаса пришел раньше, чем ожидалось. На неказистой лошаденке в армию прибыл Суворов и тотчас пошел на позиции.
В наставлении Светлейшего Суворову было вписано: «Измаил остается гнездом неприятеля. И хотя сообщение гарнизона с Турцией прервано через нашу гребную флотилию, истребившую все турецкие суда, овладение этой крепостью с помощью Бога еще предстоит.
Флотилия под Измаилом истребила почти все турецкие суда и сторона города к воде открыта. Хотя сообщение Измаила с морем прервано через флотилию, но вяжет нам руки для предприятий дальних. Взятие Измаила надобно в виду политических и стратегических соображений. Измаил не пал – черноморская флотилия не может пройти мимо его укреплений, ее роль ограничена плаваньем по низовьям Дуная, тогда как важно плавучие батареи ввести в дело у Галаца и Браилова. Генерал-майору де-Рибасу приказываю быть в вашем подчинении. Моя надежда на Господа и вашу храбрость. Под Измаилом много разночинных генералов, из которых может выйти нерешительный сейм. По предприимчивости и усердию во всем на подмогу вам будет Рибас, будешь доволен и Кутузовым».
В этот холодный и сырой день де-Рибасу было скверно от простудной лихорадки и усталости после приготовительных к штурму трудов. Простуда случилась от дурной привычки ходить в шинели нараспашку, отчего холодный сырой ветер пробирал до костей. Но застегнутая шинель связывала, что было несообразно порывистому нраву Осипа Михайловича с его неуемным рвением, когда требовало дело.
Военный совет был проведен более для одной видимости. Перед крупными сражениями советам по уставным правилам полагалось быть непременно. Этот совет был вовсе не совет. В собрании говорил Суворов – тихо, но веско, не допуская возражений или сомнений: «Крепость весьма значительна, более всех турецких крепостей она соответствует этому названию, ее гарнизон – закаленная в боях армия. Но российскому могуществу ничто противостоять не смеет. Ранее не отступали – не отступим и нынче. Покорится Измаил – ничто более не в силах на этом театре военных действий противиться нашим войскам. Я решил овладеть этой крепостью или погибнуть под ее стенами. Пусть каждый из вас, господа, следует велению бога, пользам отечества нашего и государыни, равно своей совести и воинскому долгу.
– Останься, Осип Михайлович, – сказал Суворов.
Когда командиры ушли, припадая на ногу, Суворов подошел к де-Рибасу и взял его за пуговицу мундира:
