Графы получали чины безо всякого труда. А Ушаков продолжал делать свое дело — укреплять Севастопольский флот. Это тем более было необходимо, что обстановка в районе Средиземного моря становилась напряженной. Революция во Франции закончилась победой крупной буржуазии, которая стала стремиться к захвату чужих земель.
В начале 1797 года французский генерал Бонапарт занял принадлежавшие Венеции Ионические острова. Отсюда прямой путь был к черноморским берегам.
Тотчас же пошли слухи, будто Франция намерена заключить военный союз с Турцией: ведь Франция в течение ста лет неизменно поддерживала на Черном море Оттоманскую Порту.
Тревогу усиливали известия о том, что в Тулоне, Марселе и других французских портах Средиземного моря идет спешная подготовка к какой-то громадной морской экспедиции: собирается большой флот и десантные войска. В Петербурге предполагали, что удар будет направлен на наши черноморские берега.
И в феврале 1798 года Павел I приказал Ушакову усилить наблюдение за побережьем и привести Севастопольский флот в боевую готовность.
Спустя некоторое время Мордвинов прислал приказ о вооружении двенадцати кораблей. Бумага была написана так уклончиво, что из нее толком ничего нельзя было понять — чего же хочет главный начальник Черноморского флота. Он лавировал и так, и этак.
— Ваше превосходительство, я ничего не понимаю. Что же будем отвечать? — спросил флаг-капитан.
— А вот так и надо написать. Он научился там, в Англии, всяким словесным эволюциям, а вот мы ответим ему по-честному, по-русски!
И Ушаков продиктовал ответ:
«
Флаг-капитан только усмехнулся.
— Ладно ли будет, Федор Федорович? — тихо спросил он.
— Ладно! С этими крючкотворами так только и говорить! — ответил адмирал и подписал письмо.
Ссора нарастала. И наконец разразилась гроза.
В начале мая в Севастополь прибыли два корабля, построенные в Херсоне обер-саарваером Катасановым по мордвиновским чертежам.
Мордвинов, бесславный и бесталанный кабинетный адмирал, решил попробовать свои силы в морском строительстве. Эти два корабля строились под его личным наблюдением. Мордвинов надеялся, что впредь все корабли Черноморского флота будут строиться по его образцам.
После спуска на воду их испробовали в лимане, и комиссия нашла, что они хорошие ходоки. Но требовалось опробовать их на море.
И несмотря на то что Мордвинов из зависти не переносил адмирала Ушакова, Мордвинову пришлось обратиться к нему.
В Севастополь прибыл (но не на «своем» корабле, а на фрегате старой постройки) сам Мордвинов, а с ним член Черноморского адмиралтейского правления вице-адмирал Войнович, командир Херсонского порта контр-адмирал Голенкин, обер-саарваер Катасанов и несколько офицеров адмиралтейства.
Голенкин успел шепнуть Ушакову:
— Мордвиновские корабли никуда не годны: валки. Если б строил кто-либо другой, комиссия забраковала бы их на дрова!
— А как же смотрели? Почему в акте — «хорошие ходоки»?
— Мордвинов нарочно выбрал тихую погоду и нагрузил их меньше, чем положено.
— Как же это можно? — возмутился Ушаков.
— А что же делать? Сам хозяин: сам строил и сам принимал.
— Ну, у меня поблажки не будет! Я в свой флот хлама не допущу! — твердо сказал Федор Федорович.
Ушаков вышел с двумя мордвиновскими кораблями в море. Корабли оказались такими, как говорил контр-адмирал Голенкин: очень валкими. Ходить по Черному морю на них было невозможно.
«Ну и построил кораблик! Рысклив, крутится то туда, го сюда. Под стать самому строителю!» — думал Ушаков.
Ушаков вернулся в Севастополь, который теперь по велению Павла I именовался Ахтиаром, хотя в нем ничто не напоминало о прежней жалкой деревушке.
Тотчас же в адмиралтействе собралась комиссия во главе с Мордвиновым.
Мордвинов сидел напудренный, в новом зеленом мундире, — Павел I ввел их вместо прежних белых. Со всеми, кроме графа Войновича, Мордвинов держался свысока, говорил медленно и некоторые слова произносил на английский манер.
— Как вы находите новые корабли? — стараясь не смотреть на Ушакова, спросил у него Мордвинов.
— Корабли совсем непригодны: они очень валки! — по обыкновению моряков, привыкших говорить на ветру, громко сказал Ушаков.
Войнович вытаращил бараньи глаза. Голенкин насторожился. Офицеры с интересом смотрели на начинающуюся перепалку.
— Вы находите? — сощурился Мордвинов, с ненавистью глядя на Ушакова.
Мордвинов говорил тихо: он, подражая во всем англичанам, старался сохранять хладнокровие.
— Да.
— Однако мы в Херсоне испробовали…
— Значит, проба была ненадлежащая, несерьезная, — перебил Ушаков.
Мордвинов стал бледен, как его парик: замечание было не в бровь, а в глаз.
