Адмирал Вселенной полностью

Мария Николаевна строго-настрого запретила Сереже выходить за территорию порта. И он мог видеть жизнь города только через дырки от пуль в заборе. Он опять жил за забором, как и в Нежине, и возненавидел все, что мешает взгляду. Поэтому он видел небо чаще, чем другие. Небо его всегда волновало. Небо — это свобода, оно не потерпит никаких заборов.

Сережа сердился за то, что его держали взаперти. Просто он не знал, что у взрослых выработалась привычка, идя по улице, искать глазами ближайшее укрытие на случай стрельбы.

А еще он видел свою мать. Красивая молодая женщина чинила обувь и перешивала старье, чтобы его можно было обменять на картошку или хлеб: деньги никакой цены не имели, они менялись вместе с властью.

Когда Сережа ложился спать, он видел свою мать а работой, а просыпаясь, видел ее в той же позе.

Однажды Сережа увидел, что мать завернула в газету штанцы, перешитые из старых брюк Баланина, брусок мыла и сказала:

— Поеду по хуторам попытаю счастья.

— Мама, возьми меня с собой. Я тебе буду помогать, — сказал Сережа без особой надежды: обычно мать находила предлог не брать его с собой. Но на этот раз неожиданно согласилась.

Только в тесном вагончике «кукушки» Сережа догадался, почему она взяла его с собой. Он пристроился у окна и, покручивая сверток в руках, читал:

«Сохраняйте порядок! Преследуйте воров, мародеров, бандитов и всех вообще, чем-либо нарушающих порядок и спокойствие мирных граждан… Особое положение Одессы отменяется. Строжайше запрещается продажа, пронос и провоз спиртных напитков… Всякая агитация против Советской власти, против отдельных национальностей, а также призыв к погрому будет караться смертью, а специальным караулам приказываю расстреливать погромщиков на месте. Вторжение кого бы то ни было в чужой двор или жилище без согласия на то хозяина карается смертью, как за бандитизм…»

«Вот почему и спокойно, — подумал Сережа, — даже выстрелов не слышно».

«Письмо в редакцию. Товарищ Редактор! Позвольте через Вас обратиться к совести лиц, отнявших у меня 6 апреля в 8 час. вечера на углу Ришельевской и Еврейской золотые часы с цепочкой, карандашом и колечко. Грабеж этот лишил меня последнего. Тел. 68–13».

«Красный флаг на французском дредноуте. Третьего дня к вечеру на дредноуте «Эрнест Ренан» на верхушке грот-мачты был поднят красный флаг. С берега была видна суета на палубе».

От Вапнярки пошли пешком по богатым хуторам. Проходя очередной хутор, Мария Николаевна внимательно глядела по сторонам.

— Может, здесь попробуем? — сказал Сережа.

— Почему здесь? — спросила Мария Николаевна.

— Во дворе гуляет мальчик, которому штанцы будут впору. Мальчик сытый, а штаны его просвечиваются. Хата в порядке, забор отремонтирован недавно — свежие доски, ремонтировал мужчина. Это видно по работе. Значит, хозяин жив. И все у него в порядке.

Мария Николаевна улыбнулась.

— Что ж? Попробуем.

За штанцы и брусок мыла Мария Николаевна получила полмешка картошки. Это была редкая удача. Женщины поговорили о том, о сем, о детях, о ценах на лук и, довольные друг другом, разошлись.

Мария Николаевна прошла десяток шагов с грузом и почувствовала, что дальше идти не сможет. Ее ноги заплетались, ее водило из стороны в сторону, спина под мешком вспотела, клубни вдавливались в тело. Она уронила мешок и села на обочину дороги. И Сережа увидел на ее лице отчаяние.

— Мама, дай я понесу, — сказал он.

— Надорвешься.

— Все-таки ты — женщина…

Сережа взвалил мешок на свои худенькие плечи, сделал несколько шагов и почувствовал, что груз не по силам. Он стиснул зубы и повторял про себя: «Надо!» И вдруг услышал над собой мужской голос.

— Ну-ка, стой!

Сережа уронил мешок на землю. Б его глазах плыли зеленые круги. Перед ним стоял широкоплечий худощавый человек с простоватым рябым лицом. Мужчина забросил мешок на спину, слегка завернул его уголки вперед и размеренно зашагал к станции. Мария Николаевна и Сережа едва поспевали за ним. Сережа глядел на его прямую спину и думал: «Вот так надо таскать мешки. А я и мама шли неправильно — согнувшись».

Человек дошел до железнодорожной платформы, выбрал место, где поменьше народу, и поставил мешок. Сереже показалось, что он не встречал людей красивее, чем этот человек.

— Ведь мне по пути, — сказал он, отирая пот. — Ну, желаю всего хорошего, товарищи.

— Большое спасибо! Как вас звать? Кто вы? — спросила Мария Николаевна.

— Никто. Просто рабочий.

Сережа впервые увидел в глазах матери слезы.

В поезде, сидя на драгоценном мешке, он развернул газету, в которой были завернуты штанцы, и прочитал:

«Товарищ рабочий! Кто не хочет умирать от голода и холода, кто не хочет подпасть под власть деникинцев, греков и французов, кто не хочет терпеть на своей шее нового «гетмана», кто не хочет быть расстрелянным стоящей у дверей контрреволюцией, пусть запишется в Красную Армию на борьбу за рабоче-крестьянскую власть!»

— Мама, а со скольких лет можно записаться в Красную Армию? — спросил он.

— Тебе рановато, — улыбнулась Мария Николаевна.