Гитлер жил уединенно и платил за это высокую цену. В 1907 г. он потерял мать, в 1931-м — Гели Раубаль. После 1937 — 38 гг., когда он считал себя уже очень больным, он потерял личный контакт и с мужчинами из числа соратников и старых сотрудников. После смерти Гели у него пропала способность понимать других людей и поддерживать с ними глубокие душевные контакты. С тех пор он лишь в ограниченной мере был способен общаться с другими людьми, за исключением отношений с Евой Браун. Его всегда окружало одиночество. Женщины, за исключением Гели и Евы Браун, интересовали его только в физическом аспекте или как благодарные слушательницы. Ева Браун неоднократно жаловалась на это своей сестре, секретаршам Гитлера и его экономке Анни Винтер. Глубоких отношений Гитлер не поддерживал ни с одной женщиной, кроме своей матери, Гели Раубаль и Евы Браун. Он не испытывал тяги ни к одному человеку: ни к родным, ни к чужим людям,[238] ни к какой бы то ни было социальной группе. Его «австрийский» шарм, который невероятным образом моментально очаровывал множество людей, никогда не претворялся в развитие внутренних отношений с ними. Ему не хватало ни терпения, ни готовности дождаться эффекта, производимого им. Психологически легко объяснить, что он порой пытался вытеснить из сознания это обстоятельство, особенно когда стали заметны признаки старения, которые, правда, почти не затронули его души. Он всегда, особенно находясь на вершине власти и на волне военных успехов, защищал свое самосознание от воспоминаний об обращении, которое он испытывал со стороны своего энергичного и целеустремленного отца, честолюбивого и аффектированного государственного чиновника из маленькой австрийской деревушки, отмеченного темным пятном неясного происхождения. Гитлеру не приходилось ребенком падать на колени и целовать ноги своего отца, как это делал служивший ему великим примером Фридрих Великий после побега в юношеском возрасте из дому, но, как он сообщает в «Майн кампф», отец частенько лупил его и загонял в моральном плане в оборонительную позицию.[239] Поскольку ему не нужно было бороться с собственным характером (за исключением 1903 г. и в период с 1914 по 1919 г.), он решил создать культ из своего действительно необычного жизненного пути и не учел при этом, что его поистине незаурядные задатки мешали последовательному развитию (как это зачастую бывает с невротиками) и не позволили сделать детство и юность «нормальной» частью жизни. Приобретенный им опыт вследствие отсутствия контактов с другими людьми остался бесплодным в плане «нормального» развития. Чувства он принципиально ставил ниже воли, которая определяла всю его жизнь, и признавал их только в том случае, если они казались ему полезными. Таким образом, тяжелые удары судьбы, обостряющиеся болезни, личные поражения, жестокие разочарования лишь в редких случаях могли побудить его изменить цель, которую он в свое время поставил перед собой. В этом отношении он был чрезвычайно упрям. Ни ранняя смерть родителей, ни неудача при поступлении в венскую Академию изобразительных искусств в 1907–1908 гг., ни потеря родины после проигранной войны, ни неудавшийся путч в ноябре 1923 г., следствием которого стала гибель 20 человек и который мог означать конец его политической карьеры, ни заключение в ландсбергской тюрьме, ни другие тяжелые ситуации его более позднего жизненного пути не дали ему оснований сомневаться в достижении поставленной цели. До 1941 г. он почти без исключений добивался всего, что пожелает, одерживал победы, не испытывая потребности существенно менять свои взгляды.
Правда, дважды в своей жизни он был уверен, что на нем лежит вина за происшедшее, и поэтому намеревался расстаться с жизнью, которая в соответствии с его идеологией олицетворяла собой судьбу немецкого народа: после неудавшегося ноябрьского путча 1923 г. и после самоубийства в 1931 г. его великой любви Гели Раубаль.