Однако при встрече на перевале Бреннер 18 марта 1940 года Гитлеру без особого труда удалось устранить отрицательные эмоции Муссолини и вновь разжечь в партнёре старые комплексы, связанные с жаждой добычи и восхищения. «Нельзя закрывать глаза на то, что дуче очарован Гитлером, — писал Чиано, — и к тому же эта очарованность совпадает с устремлениями его собственной натуры, толкающей его к действию». Начиная с этого момента, у Муссолини растёт решимость участвовать в войне. Просто недостойно, считает он, «сидеть сложа руки, когда другие делают историю. Дело не в том, кто победит. Чтобы сделать народ великим, надо послать его в бой — если потребуют обстоятельства, даже пинками в задницу. Этого я и буду придерживаться»[398]. В ослеплении от успехов своего товарища по судьбе, вопреки воле короля, промышленников, армии, даже вопреки воле части своих влиятельных соратников по Большому совету, он взял теперь курс на вступление Италии в войну. Когда в первые же дни июня в ответ на приказ начать наступление маршал Бадольо, возражая, заметил, что у его солдат «нет даже достаточного количества рубах», Муссолини, отвергая его возражения, сказал: «Я уверяю вас, что в сентябре всё кончится, и мне нужно несколько тысяч мертвецов, чтобы как участнику войны сесть за стол мирных переговоров». 10 июня итальянские соединения начали наступление, однако застряли уже на подступах к пограничному населённому пункту Мантон. Возмущённый итальянский диктатор реагировал на это так: «Мне нужен материал. И Микеланджело нужен был мрамор, чтобы создать свои статуи. Если бы у него была одна глина, он стал бы всего лишь горшечником»[399]. А неделю спустя события обогнали его честолюбие — президент Франции Лебрен поручил формирование правительства маршалу Петену. Первое, что тот сделал на своём новом посту, было обращение к германскому верховному командованию через правительство Испании с просьбой о перемирии.
Гитлер получил сообщение об этом в маленькой бельгийской деревушке Брюли-ле-Пеш близ французской границы, где находилась его ставка. Киноплёнка запечатлела взрыв его чувств — некую стилизованную в соответствии с сознанием собственной роли пляску радости с притопыванием правой ноги, улыбкой во всё лицо, покачиванием застывшей в оцепенении головой и похлопыванием себя по бедру. И тут, не остыв ещё от восторженного экстаза, Кейтель впервые провозгласил здравицу в честь «Величайшего полководца всех времён»[400].
