Ещё 18 июня, через день после того как французское правительство приняло своё, по выражению Черчилля, «меланхолическое решение» о капитуляции, английский премьер выступил в Палате общин и подтвердил свою твёрдую решимость продолжать борьбу несмотря ни на что:
«Здесь, в этой мощной твердыне, хранящей свидетельства человеческого прогресса, — заявил он 14 июня по лондонскому радио, — здесь, опоясанные морями и океанами, где господствует наш флот, …здесь ожидаем мы без страха грозящее нападение. Может быть, оно состоится сегодня. Может быть, оно не состоится никогда… Но будут ли наши муки жестокими или долгими, либо и теми, и другими, мы не пойдём на мировую, не допустим парламентёров; может быть, мы проявим милость — но просить о милости мы не будем»[411].
В ответ на это Гитлер созвал заседание рейхстага на 19 часов 19 июля в помещении Оперы Кролля. В своей многочасовой речи он так возражает Черчиллю и британскому правительству:
Меня почти охватывает боль из-за того, что судьба избрала меня, чтобы толкнуть то, что уже подготовлено на слом этими людьми; ведь я не собирался вести войну, а хотел построить своё социальное государство высочайшей культуры. Каждый год войны отвлекает меня от этой работы. И причинами этого отвлечения служат смехотворные нули, которых в лучшем случае можно назвать политическим фабричным товаром природы. Мистер Черчилль только что вновь заявил, что хочет войны. Пусть он… на этот раз, может быть, в порядке исключения поверит мне, если я напророчествую следующее: результатом будет, что распадётся великая мировая империя. Та империя, уничтожить которую, даже причинять ущерб которой никогда не входило в моё намерение. Но я отлично понимаю, что эта продолжающаяся борьба завершится только полным разгромом одного из двух её участников. Мистер Черчилль, вероятно, думает, что это будет Германия. Я же знаю, что это будет Англия»[412].
