«Про то, как сам великий король не видит больше выхода, не знает больше, что ему делать, как все его генералы и государственные мужи убеждены в его поражении, как враги уже переходят от побеждённой Пруссии к своим повседневным делам, как будущее представляется ему беспросветным и он в своём последнем письме министру графу Финкенштайну устанавливает для себя срок: если до 15 февраля не наступит перелом, то он бросит всё и примет яд. И далее Карлейль пишет: «Отважный король, погоди ещё немного, и твои мучения кончатся, уже восходит за тучами солнце твоего счастья, которое вот-вот покажется». 12 февраля умерла царица[690], и свершилось чудо Бранденбургского дома. У фюрера, сказал Геббельс, были слёзы на глазах»[691].
С приближением конца склонность искать знаки и надежды вне реальности вышла за рамки литературы, заполнила всё вокруг и в очередной раз продемонстрировала покрытую флером современности иррациональность национал-социализма. Лей сделался в эти первые дни апреля страстным ходатаем за некоего изобретателя «лучей смерти», Геббельс обращался за советом к двум гороскопам, и в то время как американские войска вышли уже в предгорья Альп, отрезали Шлезвиг-Гольштейн и была сдана Вена, из противостояний планет, восходов светил и их двойных прохождений вновь мерцали надежды на великий перелом во второй половине апреля. И вот, будучи ещё во власти этих параллелей и прогнозов, вернувшийся во время воздушного налёта после поездки на фронт Геббельс, поднимаясь при свете пожарища по ступенькам своего министерства пропаганды, узнал, что умер американский президент Рузвельт. «Он был в экстазе», как вспоминал потом один из офицеров, и тут же приказал соединить его с бункером фюрера:
Один из забытых министров-консерваторов, входивший в кабинет в 1933 году, услышал даже в тот день
