Адольф Гитлер. Том 3 полностью

Это проявилось ещё раз, когда вечером 26 апреля в окружённый город прибыл вместе с лётчицей Ханной Райч генерал-полковник барон фон Грайм, назначенный им преемником главнокомандующего люфтваффе Геринга, — Гитлер непременно хотел, чтобы это назначение было произведено им лично. На глазах у него, как рассказывала Ханна Райч, были слёзы, голова падала на грудь, а лицо было мертвенно бледным. Он говорил об «ультиматуме» Геринга: «теперь уже ничего не осталось, — сказал он, — ничто не минуло меня, а теперь вот ещё и это. Всё кончено. Нет такой несправедливости, какой бы мне не пришлось испытать». Тем не менее, у него ещё оставалась одна надежда, правда, мизерная, но в непрерывных разговорах с самим собой он возводил её в ранг одной из своих фантасмагорических достоверностей. Ночью он попросил Ханну Райч зайти к нему и сказал, что то великое дело, ради которого он жил и боролся, кажется, теперь погибнет, — если армия Венка, которая уже близко, не прорвёт кольцо окружения и не деблокирует город. Он дал ей капсулу с ядом: «Но я всё ещё надеюсь, дорогая Ханна. Армия генерала Венка подходит с юга. Он должен — и сделает это — отбросить русских достаточно далеко, чтобы спасти наш народ»[706].

В ту же ночь первые советские снаряды стали рваться на территории рейхсканцелярии, и бункер вздрагивал, когда наверху рушились стены. В некоторых местах наступавшие были уже на расстоянии примерно одного километра.

На следующий день был схвачен уже переодевшийся в гражданскую одежду личный представитель Гиммлера в ставке фюрера группенфюрер СС Фегеляйн, и в бункере начались новые сетования по поводу непрерывного роста измен. Под подозрением были теперь уже все. «Бедный, бедный Адольф, — воскликнула Ева Браун, находившаяся в родстве с Фегеляйном в результате его женитьбы на её сестре Гретль, — все тебя покинули, все тебя предали!»[707] В принципе подозрение не коснулось только Геббельса и Бормана. Они и образовали ту «фалангу последних», которую высокопарно расхваливал Геббельс в одном из своих апофеозов гибели ещё много лет назад. Чем больше предавался Гитлер своей меланхолии, тем теснее он приближал к себе этих немногих. С ними проводил он чаще всего вечера после своего возвращения в рейхсканцелярию, иногда приглашали ещё и Лея. Различные признаки указывали на какие-то их секретные занятия, которые стали вскоре привлекать любопытство других обитателей бункера[708].

Годы спустя стало известно, что в ходе этих встреч с начала февраля до середины апреля Гитлер проводил своего рода генеральную инвентаризацию и как бы подводил итоги своей жизни: в серии продолжительных монологов он ещё раз оглядывался на пройденный им путь, на предпосылки и цели своей политики, равно как и на упущенные шансы и заблуждения. Как всегда, свои соображения он излагал многословно и бессистемно, но в целом эти страницы, составляющие один из основополагающих документов его жизни, содержат нечто от его прежней силы мысли, хоть и уменьшившейся, но всё ещё ощутимой, и в то же время и его старые навязчивые представления.

Исходным пунктом его соображений была незажившая рана, вызванная крушением идеи германо-британского альянса. Ещё в начале 1941 года, распространялся он, можно было бы покончить с этой бессмысленной, ошибочной войной, тем более, что Англия «доказала свою волю к сопротивлению в небе над Лондоном» и, кроме того, «имела в своём активе позорные поражения итальянцев в Африке». Тогда можно было бы в очередной раз удержать Америку от вмешательства в европейские дела и принудить показавшие свою слабость мировые державы Францию и Италию к отказу от их «несвоевременной политики величия», а одновременно и сделать возможной «смелую политику дружбы с исламом». Англия — и это всё ещё было сердцевиной его великого плана — могла бы посвятить себя «полностью благополучию империи», а Германия, имея безопасный тыл, — своей истинной задаче, «цели моей жизни и основе, на которой возник национал-социализм: искоренению большевизма»[709].