Он с сарказмом вскрыл противоречия между принципом самоопределения и реальностями многонационального государства, при описании хода кризиса не преминул сыграть эффектную роль оскорблённого, с ужасом изображал террор в Судетской области, называл цифры беженцев, которые он в силу своей закомплексованности на цифрах и рекордах резко преувеличил:
«Мы наблюдаем страшные цифры: в один день 10.000 беженцев, на другой день — 20.000, на следующий — уже 37.000, двумя днями позже — 41.000, затем 62.000, потом 78.000, а теперь — 90.000, 107.000, 137.000 и сегодня 214.000. Становятся безлюдными целые районы, сжигаются населённые пункты, немцев пытаются выжить гранатами и газом. А Бенеш сидит в Праге и убеждён: «Мне всё сойдёт с рук, в конце концов, за мной стоят Англия и Франция». Теперь, соотечественники, настало, как мне думается, время назвать вещи своими именами… 1 октября ему придётся передать нам эту область… Теперь решение за ним! Мир или война!»
Он ещё раз заверил, что не заинтересован в ликвидации или аннексии Чехословакии: «Не хотим мы никаких чехов!» — воскликнул он с чувством и к концу выступления вошёл в состояние экзальтации. Уставив глаза в потолок зала, подогреваемый величием момента, ликованием масс и собственным пароксизмом, он, словно отрешившись от всего, завершил речь словами:
«Я иду впереди своего народа как его первый солдат, а за мной, пусть это знает весь мир, идёт народ, не тот, что в 1918 году… Он будет воспринимать мою волю как свою, точно так же как я подчиняю свои действия его будущему и его судьбе. И мы хотим укрепить эту общую волю, чтобы она была сильной, как во время борьбы, когда я, простой неизвестный солдат, вышел на поле битвы, чтобы завоевать рейх… Я прошу тебя, мой немецкий народ: вставай за мной, мужчина за мужчиной, женщина за женщиной… Мы исполнены решимости! Пусть господин Бенеш теперь делает свой выбор!»
Несколько минут бушует буря оваций; пока Гитлер, весь вспотевший и с остекленевшим взглядом возвращается на своё место, на трибуну поднимается Геббельс:
