– Они находятся в полном уединении по многу лет. Еда и вода им подаётся так, что они не видят самих подающих. Перед их глазами – лишь море да птицы. Что, подумай, совершается в преступной душе, когда глаза день за днём видят величественную красоту морского заката?
– А по скольку лет?
– Каждый – по разному. Однажды приходит день, когда гость обращается к приносящим еду… как бы понятнее… иным голосом. Приходит день, когда человеку больше всего на свете нужен человек.
– И что тогда?
– Тогда мы спрашиваем у гостя согласия и переселяем на другой, лесной остров, где шум прибоя не мешает вести беседы. К восточному берегу Эрмшира.
– И гость теперь каждый день видит красоту восхода.
– Именно так.
– Там – тоже коробки?
– Там – уже нет. Отдельно стоящие, из брёвен, домики-кельи. Там гость никого из соседей не видит. Он говорит только кем-то из братьев.
– Но из домика можно сбежать?
– О, нет. То есть, возможность имеется, но пока в человеке бодрствуют такие мысли, он не покинет западного берега. Ни за что.
– Кто же знает, какие мысли бодрствуют в человеке?
– Для братьев, проведших здесь жизнь – это открытая книга. Тем более, что, пройдя подобное…
– Подождите, отче! Вы хотите сказать, что некоторые из монахов…
– Разумеется. И не некоторые. Подавляющее большинство братии – это те, кого привезли когда-то сюда как отъявленных, кровавых злодеев. Те, чьи души… как бы выговорить на понятном тебе… излечились.
– Какая странная мысль. Преступника можно не наказывать, а… лечить?
– И можно, и нужно. Ах, если бы иметь возможность рассказать об этом всем тюремщикам на земле!
– Какой странный закон, отче.
– О чём ты?
– О дальнейшей судьбе… гостя. Отсюда можно бы было сбежать – но только в том случае, если удалось бы сбежать от себя.
– И к тому же, вообрази, что получает здесь человек взамен петли или топора, там, в большом мире!
Они некоторое время шли молча. Затем старик произнёс:
– Если желаешь, завтра можем взять лодку и отправиться к восточному берегу.
– Да, отче. Очень желаю.
Утром следующего дня они уже стояли под старым дуплистым деревом на вершине большого холма. Внизу, на просматриваемых сквозь заросли деревьев полянах, виднелись небольшие бревенчатые домики.
– Ах, как бы хотелось поселиться здесь! – вздохнула Адония и глаза её наполнились слезами. – Устроить возле домика огород. Посадить овощи. Своими руками… Я никогда не видела, как растёт морковка. Только на кухне… И взять сюда мою собачку… И ах, если бы только ещё одно – ту картину, его портрет возле водяной мельницы!
– Но ведь собачку сюда допустить нельзя!
– Почему же?
– Место не то.
– Не понимаю.
– Видишь ли, за много веков здесь устоялось место всеобщего покоя и тишины. Никто, даже самые маленькие птички, не боятся здесь человека. Если ты поднимешь кверху ладонь, на неё тотчас присядет птаха – за крошкой хлеба. Доверительно, просто! А теперь представь, что по здешним полянкам забегает охотничья собака!
Адония, потупившись, молчала. Потом, снова вздохнув, подняла голову и одновременно подняла раскрытую ладонь. Тотчас что-то мелькнуло в воздухе, но, прежде чем на вздрогнувшую ладонь девушки опустилась маленькая пёстрая птичка, рука старика метнулась в карман и бросила на эту ладонь несколько хлебных крошек.
– Ведь это был бы обман, – тихо сказал он девушке, – если бы птица ничего не нашла бы в протягиваемой руке.
– Да, – выдохнула Адония, заворожённо смотря, как птаха, щекотно вцепившись коготками в её палец, ухватывает крошку маленьким, розовым внутри клювиком.
Через полчаса, когда они спускались по склону, Адония спросила:
– Как долго гость живёт в таком доме? Кто теперь решает, сколько ему здесь оставаться?
– Решает он сам, – ответил, вытирая пот со лба, усталый старик. – Когда на смену удовольствию от покоя и безмятежности приходит неспокойное чувство долга – гость переходит в общее жилище. Там, в центре, на главном острове – обычный, с обычным уставом и правилами, монастырь.
– И… Что дальше?
– Молитвы. Работа.
– Какая работа?
– Возделывать землю. Заготавливать пропитание для привезённых. Строить дома и дорожки. И, знаешь ли… Я говорил с братией. Ты можешь сразу поселиться в келье, в монастыре, и участвовать в общих работах. Здесь никто не воспринимает тебя как женщину.
– А как же меня воспринимают?
– Как страдающего ребёнка.
– Нет, отче. Я бы хотела поселиться не там.
– Где же?
– В серой коробке с окном на закат. И дать обет молчания – на пять, нет, на десять лет.
– Что ж, доченька. Здесь твоя судьба сложится так, как сама того пожелаешь.
– Да. Вот так пожелаю. И ещё попрошу, отче.
– Я слушаю.
– Можно одну стену внутри моей тюрьмы покрыть известью, чтобы была белой?
– Разумеется можно.
– И дать мне жжёного угля побольше.
– Всё сделаем, – пообещал старик, даже не поинтересовавшись, для чего это потребовалось юной гостье.
