— В таком случае должен порадовать тебя, — с лёгким оттенком досады проговорил Регент. — Патер хотел, чтобы в моё отсутствие с этой девочкой работал именно ты.
— Это действительно радует, — Глюзий даже слегка поклонился. — Тогда вот как, — добавил он, обращаясь к Адонии. — День подождём, пусть плечо восстановится. А завтра найди меня. Но не с утра, а через три часа после обеда. До встречи.
И он направился к поспешно снимающим маски фехтовальщикам.
— Он хороший учитель? — поинтересовалась Адония, с болезненной гримаской перекладывая шпагу из ноющей правой руки в левую.
— Любой из находящихся здесь бойцов перед ним — ребёнок, — серьёзно ответил Цынногвер. И добавил: — Спасибо тебе.
— За что? — удивлённо посмотрела на него Адония.
— За то, что упала, но шпагу не выпустила. Глюзий сегодня об этом всей школе расскажет.
— Теперь ты уедешь? — грустно спросила Адония.
— Да. Наверное, завтра. А сейчас… Я должен передать тебе подарок от патера.
— Мне? Какой?
Регент подошёл к столу и откинул лежавшую на углу ткань. Под ней оказалась крохотная детская шпажка.
— Что же это такой? — прошептала Адония, и глаза её наполнились слезами. — Это… та самая? Папин подарок?
— Да, девочка. Представляешь, прошло столько лет, а патер её хранил и всё помнил.
Адония стояла, не решаясь прикоснуться к бесценному для неё предмету.
— Ну, я должен идти собираться в дорогу. Давай поужинаем сегодня в твоей зале, вдвоём? Кто пойдёт к повару с заказом — ты или я?
— Я пойду, — прошептала Адония.
Регент, понимающе кивнув, удалился. Адония приблизилась к столу, взяла в руки и вытянула из невесомых ножен игрушечную стальную шпажку. Стояла и плакала. Вспоминала родителей и думала о том, что какая-то невидимая, но очень прочная нить связала её судьбу с судьбой этого старого, этого доброго, этого самого лучшего в мире монаха.
Остаток дня Адония провела в своей зале. Обедать она не ходила. Сидела на полу, забившись в угол между недавно принесённым столом и стеной, согревала теплом своего тела отцовскую шпажку. Устав сидеть, устроилась в самой серёдке пространной кровати, лицом вниз, обнимая и шпажку и примостившуюся сбоку негромко урчащую кошку.
Начинало темнеть, когда в холле послышалась чья-то негромкая поступь. Кто-то приблизился к распахнутым настежь дверям залы, спросил с нарочитой приветливостью:
— Адония! Ты не спишь? Не желаешь поужинать?
Она знала, что её лица невозможно увидеть с порога, но поспешила сомкнуть веки: «Сплю. Сплю! Никого не хочу видеть! Даже тебя, милый Цынногвер…»
Регент, осторожно ступая, ушёл. Адония непроизвольно проследила звук удаляющихся шагов: вниз — и на второй этаж, в капитанскую залу Послышались ей и отдалённые смутные голоса где-то внизу, там, куда устремились затихающие шаги. Капитаны гудели о чём-то своём, сойдясь после ужина в их сухопутной кают-компании.
Она полежала ещё полчаса. Перекатилась на спину. Широко раскрыла глаза. «Он ведь завтра уедет! Нужно пойти попрощаться».
В зале было уже темно, и Адония никак не могла отыскать спрятавшиеся ботфорты. Тогда, не набрасывая камзола, в сорочке и панталонах, босиком, она сбежала вниз, сняла с крюка фонарь с горящей в нём свечой, поднялась к себе, отыскала чулки и ботфорты, оделась и пошла к месту собрания капитанов. В тёмном коридоре с досадой хлопнула себя ладошкой по лбу: «Фонарь-то забыла!» Но возвращаться не стала.
На полу, пометив жёлтым щель между неплотно притворёнными дверями, лежала зыбкая, подрагивающая полоса света. Крепко пахло табачным дымом. Слышались громкие голоса. Дойдя до двери, Адония в нерешительности остановилась. Как поступить? Постучать и вызвать Цынногвера в коридор? Или открыто войти? Но тогда как поприветствовать капитанов? Присесть в реверансе? Но она, так сказать, не в той одежде…
Вдруг до неё донеслось её собственное, громко произнесённое имя.
— А не хочешь ли, Регент, предъявить в виде ставки малышку Адонию?
Голос был незнакомым, и ответил ему другой незнакомый:
— Какая в ней ценность! Ей едва-то лет десять. Ни пользы, ни удовольствия.
— Это как посмотреть. На самом деле — ценность в ней есть.
— Интересно, какая?
