— Ты нам, Мазур, как дуракам талдычишь: «новое», «передовое»… а вот скажи по-простому: не слишком ли ты громкие слова полюбил, Анатолий Егорович? Оборот вагона и его ускорение были и будут, значит… как бы тут умно сказать… основной мерой деятельности железных дорог вообще. Почему вы его, это дело, противопоставляете обороту локомотива? Вы такой талантливый, Анатолий Егорович, что в этом видите что-то новое?
— Да. Именно в этом вижу новое, Александр Викторович!
Ревенко грозно свел брови и сделал несколько движений карандашом, зажатым в кулаке. Грифель сломался, начальник дороги посмотрел на карандаш и выбросил его в корзину. А Мазур продолжал:
— Мы должны смотреть на вещи реально. Я вам только что доложил о неплохих итогах, которые подтверждают, что путь, избранный нами, совершенно правилен. И, видимо, в данном случае необходимо руководствоваться не только личным мнением, но также цифрами и анализом, с которыми мы едем на коллегию.
— Ого! — оживился наконец Нырков и даже привстал. Он спросил у Ревенко:
— Разрешите мне, Александр Викторович?
Начальник дороги кивнул, и Нырков сел, откинувшись к спинке кресла.
— Анатолий Егорович! О некоторых вопросах, о которых вы здесь доложили, я слышу впервые. Чем объяснить вашу такую замкнутость, я бы даже сказал — скрытность в ваших действиях? Вы что же, боитесь, что у вас украдут эти ваши передовые методы? Складывается мнение, что вы не так о пользе дела беспокоитесь, как о личной славе. А ведь это… граничит с политической близорукостью. Вы что же, и дальше надеетесь прожить в собственной скорлупе этаким раком-отшельником?
Мазур возразил:
— Сергей Павлович! «Мои методы», как вы их назвали, — это инициатива всего коллектива, которую уже рассматривал и одобрил областной комитет партии. Что же касается моей «замкнутости и скрытности», так я прямо скажу: любое предложение, с которым я прихожу к вам до внедрения, вы, как правило, бракуете и отвергаете по самым нелепым поводам. Поэтому мы вынуждены экспериментировать самостоятельно, а затем уже ставить вас перед фактом, когда вам невозможно не согласиться.
Усмешка на губах Ныркова нервно подрагивала и все время косо сползала куда-то вниз, словно мышца не подчинялась усилиям хозяина.
Сергей Павлович резко повернулся к Ревенко и, показав на Мазура, произнес:
— Вот вам, Александр Викторович, еще одно красноречивое свидетельство моих предположений! «Инициатива всего коллектива!» Ревенко нахмурился и сказал:
— Базар кончим! По-деловому, это дело, надо. Без философии. Что вы, Сергей Павлович, можете конкретно порекомендовать Мазуру в отношении, значит, его выступления на коллегии?
Он развернул схему поездного положения, внимательно просмотрел ее еще раз.
Нырков встал, заложив руки за спину, не спеша прошелся по кабинету, потом подошел к Ревенко, поразмышлял и как бы между прочим указал в поездном положении на кружок «Узловая»:
— Вот, Анатолий Егорович, вы едете в Москву на коллегию с докладом о «передовых методах»… — Здесь он немного выждал. — А сегодня у вас Узловая, как мы видим, осталась без локомотивов. Чем вы это объясните?..
— В регулировке бывают всякие моменты. Распределяя вагонопотоки, мы можем сосредоточить локомотивы на каком-то узле или участке.
— Ну и как? Вы считаете нормальным отсутствие локомотивов? — Нырков задал этот вопрос спокойно и вернулся к своему креслу.
— Мы, Сергей Павлович, обеспечиваем бесперебойную работу на всем отделении, — тихо сказал Мазур. — И если локомотивы оказались на тех направлениях, где движение наиболее интенсивно, это не говорит об ошибочности наших мероприятий или о принципиальной неправильной регулировке…
Нырков тут же перебил…
— Ну-у… я думаю, что для коллегии вам придется найти другой ответ, если этим заинтересуются. Сегодняшнее ваше объяснение — всего лишь общие слова. Надеюсь, вы сами это понимаете.
Мазур кивнул, принимая к сведению, а Сергей Павлович благодушно улыбнулся и пробормотал под нос: «М-да… передовики…»
Начальник дороги решил на этом и закончить разговор, резюмируя:
