В общем, повесил фонарик на грудь, смотрю вперед и вниз на лыжню, по сторонам — ни-ни! Иду-иду, от самого пар валит, а деда не могу нагнать. Потом вижу — шапка валяется! Подобрал. Неужто дед, который ее дома не снимая носил — лысина, мол, стыла! — ее так просто сронил и забыл? Гоню дальше. Километр еще маханул — зипун лежит. Мать честная! Зипун не шапка, его не сронишь, верно?! Либо сам сбросил, либо с него сняли. Но след-то один, топтанья-валянья не видно — значит, сам скинул. После того пиджак нашел, еще дальше — жилетку. Все побросал сам, никто не помогал — по снегу видно. И скорость не сбавляет, хотя другого бы уже давно мороз скочепыжил. Но что самое хитрое — и мне захотелось шапку скинуть. Жарко! Вроде и от бега разогрелся, но как-то не так… Не объяснишь точно, но я против того, что мне в голову лезло, всеми силами стал упираться. А оно, здешнее это, — свое гнет. Временами казалось, что шапка аж горит, якуня-ваня! За малым не поддался. Снега схвачу, по шапке разотру — и все уляжется. Потом опять греть начинает.
Смотрю, а уж вот он, ручей. Дальше подъем на «Котловину» начинается. Кислов и меня, и братьев столько раз предупреждал, чтоб мы без него за ручей не лазили и на сопку не ходили. Там и лыжни-то катаной не было. Сам он в то место уж три года не ползал и нам заказал. А я до этого там никогда не был, ни зимой, ни летом. Не водил Савельич.
Струхнул, конечно, но пошел. Сразу за ручьем нашел шарф, а еще метров через пятьсот рубаху вязаную. Выходит, что дед Лешка в одной исподней бязевой катит. А лыжня идет наискось и вверх по склону забирает. Видно, что тропа когда-то рублена, наверно, еще дедом Парамоном или «геодезистами» вашими, но лыжню-то Кислов по свежему торил. Стало быть, мне, который уже по торной идет, его пора догнать, ан ничего подобного! Исподнюю рубаху нашел, а деда и по шороху не слыхать. Подумать страшно, чтоб старик в восемьдесят годов да с голым пузом в мороз! Хорошо еще, что у меня при себе пестерь был
— я туда, на случай, полкаравая хлеба пихнул да мяса вареного кусок, что от праздника осталось, — туда же дедову трунину определил, а зипун скрутил да под лямки к спине засунул.
Лезу в гору, уже боюсь глядеть — не верится, что дед живой будет! — сзади лай слышу. Сперва думал — братья проснулись, догоняют. Порадовался даже, что они умные такие, собак взяли, не то что я, дурак, сам по себе попер. Оказалось нет, одна только лайка старая, Найда, дедова любимица, прибежала. Ей самой-то лет пятнадцать уже было, для собаки это все равно что для человека сто. Так-то она почти не бегала никуда, спала больше. А тут восемь километров без малого отмахала! Да так прытко, что дай Бог молодой. Меня догнала, видит, что я приостановился, завиляла хвостом, заскулила, за полу потянула — мол, давай живее, деда спасать надо! И вперед понеслась! Я — за ней.
Выскочили как раз туда, куда надо. На проплешину, где «Черный камень». Первый и последний раз я эту хреновину видел. И если б не вы, приблудные, никогда бы к нему не пошел. От него на сто метров страх чуять начинаешь. Найда бежала-бежала впереди, а потом заскулила, хвост поджала — и за моей спиной жмется. А меня самого аж зазнобило. Страх от него волнами идет, одна ледяней другой. Хотя и не видно еще было. Конечно, я и без того был не очень веселый, но тут пробрало крепко. И самое главное — неизвестно от чего.
Я ведь, если не говорил, в армии на Венгрию попал. Офицеры, которые с нами были, рассказывали, что иной раз казалось, будто это не пятьдесят шестой, а сорок пятый. И нам крепко перепало, и мадьярам. Так что когда домой пришел, то думал: ничего бояться не буду. А тут… Никто не стреляет, минометы не бьют — а страшно. Волна пройдет — чуть-чуть полегче, потом опять
— крепче прежнего трясет. Как назло, еще и фонарь потух. Батарейка села. Собака воет, лыжня почти не видна, иду, за деревья цепляюсь и трясусь от страха. И назад страшно повернуть, и вперед идти.
По-моему, эти сто метров я час шел. Но тут увидел впереди свет. Не фонарь, не костер, не луну, а что-то такое зеленоватое. Немного похоже на то, как в городе из трубок с газом вывески делают. Только на вывесках цвет повеселее, а тут такой неприятный, ядовитый, что ли… Компасы светящиеся видел? Вот там светится так же, только от «Черного камня» зеленее маленько.
Вышли мы с Найдой на проплешину. Что видим? Снегом все заметено, а посередине, у пня, лежит эта самая черная хреновина, и над ней зеленое сияние. Крест стоит рядом, а перед крестом — дед Лешка. В чем мать родила! Все поскидал: и штаны, и валенки, и носки. Улегся на снег, будто после бани, и лежит с блаженной рожей. Прямо на тень от креста. Руки раскинул, как Иисус, ноги вытянул… Я аж оцепенел, хоть и не надолго.