— Какой-то шум разбудил меня среди ночи. Ни от кого больше не слышали вы такой же жалобы?
— Нет, господин. Ох, надеюсь, это не гуляки-актеры! Уж больно шумная братия!
Акитаде вспомнилась вчерашняя история в бане, и он покачал головой:
— Нет, это не они. Но я точно слышал чей-то крик в соседнем дворе. — Уже в следующий миг его осенила мысль. Почти во всех монастырях имелись простенькие схемы построек для постояльцев. Поэтому он спросил: — Нет ли у вас плана монастыря?
Монах достал из сундука смятый листок бумаги. Разложив его, они нашли изображенную на нем келью Акитады.
— Кричали, должно быть, здесь, — сказал Акитада, ткнув пальцем в пространство, окруженное длинными узкими постройками.
Монах задумался.
— Нет, там кричать не могли. Там кладовые. Только монахи, работающие на кухне и по хозяйству, пользуются ими, да и то днем. А жилье для постояльцев находится вот в этом дворе. — Он указал в противоположный угол схемы.
— Ну что ж, может быть, мне и померещилось, — сказал Акитада. — И вообще мне пора.
Дорога была суше, чем вчера, но горный спуск оказался трудным как для лошади, так и для всадника. Каждый камешек под копытом так и норовил устроить обвал. Туман скрывал из виду дорогу, не давая вовремя разглядеть поворот. Приходилось ползти черепашьим шагом.
Вопреки горестным раздумьям Акитада находил пейзаж весьма и весьма красивым. На носу был первый морозный месяц, и в северных провинциях зима уже укрыла землю снежным одеялом, но здесь еще вовсю царствовала осень. Невидимое солнце нет-нет да и прожигало огнем клочья тумана, и тогда они напоминали сказочные существа, облаченные в золотистые и серебристые вуали, танцующие среди деревьев. Сам лес походил на кущи из сказаний о Западном рае. Словно светясь изнутри, красивые ветви бесшумно роняли на подушки из зеленого мха переливающиеся всеми цветами радуги драгоценные россыпи капель. А землю устилали богатые покрывала опавшей листвы — оранжевой, красной, бледно-желтой и коричневой. Багровые кроны кленов там и сям сменялись густой зеленью хвои.
Это величественное безмолвие нарушали только звуки бредущей лошади — цоканье копыт, фырканье, скрип кожаного седла да легкое похлопывание уздечки. Впрочем, были здесь и птицы. Акитада видел, как они, порхая, пересекают ему дорогу, словно крупные бесшумные мотыльки. А один раз на тропу выскочил заяц и тут же нырнул обратно в нору. Так лошадь и человек — неразлучные странники — продвигались вперед сквозь клубящийся лесной туман.
Но постепенно и очень незаметно туман рассеялся, дорога расчистилась, звуки стали отчетливее, и теперь Акитада уже мог разглядеть подернутые белесой пеленой горные склоны, устланные лоскутным одеялом всех цветов осени.
Когда Акитада выехал на большую дорогу, где на обочине приютилась заброшенная хижина, весь мир вокруг хранил покой и безмятежность гор.
Но он двигался в сторону жилья и вскоре уловил запах костров, а потом начали встречаться деревеньки, где добродушные крестьяне с улыбкой кланялись ему.
Теперь Акитада мог наверстать упущенное и, прибавив ходу, лишь с новой силой ощутил всю неотложность своей цели. Каждое мгновение приближало его к реальному миру бытия… или смерти — уж это покажет время. Все эти дни неотвязный призрак матушкиной смерти подгонял его, заставляя подолгу не сходить с пути, беспрестанно менять загнанных и вымотанных лошадей и, забыв о еде и отдыхе, спешить вперед, навстречу пугающей неизвестности. Даже эта вынужденная остановка в монастыре наполняла его душу чувством вины. И ночной кошмар, это страшное адское судилище, все никак не шло у него из головы, хотя здравый смысл подсказывал, что столь болезненная игра воображения, конечно, явилась следствием чрезмерной усталости и впечатлений от той необычной настенной росписи.
И вот наконец вдалеке показалась столица. Теперь, когда туман рассеялся, стало очевидно, что день обещает быть ясным и безоблачным. В ярком утреннем свете взору Акитады предстал раскинувшийся на широкой равнине старый Киото — резиденция правительства и императора. После четырех долгих лет разлуки с домом Акитада все-таки вернулся сюда. Пришпорив коня, Акитада любовался родным городом, и слезы медленно текли по щекам. Какой же он все-таки красивый, его город, сердце страны, место, куда рвалась его душа, изнывая на холодных зимних просторах северного края. Старый Киото был поистине золотым, украшавшим длань самого Будды, долгожданной целью тяжкого и угрюмого пути к дому.
