С самого начала своей выдающейся карьеры Клайв Баркер был великим визионером — художником современного тёмного фэнтeзи, той формы, которую сам Баркер назвал «фантастикой». В своих многочисленных романах, рассказах, картинах и фильмах он подарил нам незабываемые образы чудовищного и священного, прекрасного и гротескного. Его работа представляет собой большой и разнообразный вклад в современную культуру.Эта удивительная повесть, «Адский Парад», прекрасно отражает уникальные способности Баркера. Как и более ранние «Измученные Души», рассказывающие о причудливых — и мучительных — превращениях, «Адский Парад» — четко сфокусирован, легко воображается и совершенно не похож ни на что другое, что вы когда-либо читали. Он начинается с истории осужденного преступника Тома Реквиема, который возвращается с порога смерти, чтобы вернуть страх и благоговение в благодушный мир. Том становится лидером одноименного «Парада», который простирается от знакомых районов Северной Дакоты до мифического города Карантика. Големы, мстительные люди, как живые, так и мертвые, и всевозможные невозможные существа маршируют по этим страницам. В результате получается серия очень закрученных, взаимосвязанных повествований, которые запоминаются, тревожат и не могут быть забыты.«Адский парад» — квинтэссенция Баркера: остроумный, элегантно собранный, наполненный темными и часто дикими чудесами. Он еще раз доказывает, что в руках Баркера фантазия не только жива и здорова, но и процветает. Это жизненно важный, духовидческий вымысел современного мастера формы.
Хотя в современной истории бывали люди, совершавшие преступления, куда более тяжкие, чем то, в котором обвиняли Тома Реквиема, никто из них не собрал толпы, пришедшей посмотреть на его суд. Причина? Том был звездой. Он знал, как улыбаться, как выглядеть кающимся, знал, когда валять дурака и когда остаться безучастным, заставляя своих почитателей представлять на его прекрасном лице любые эмоции, которые они хотели там видеть.
Некоторым он напоминал Христа. С длинными кудрявыми волосами и жесткой бородой, отросшей в тюрьме, он действительно походил на Мужа Скорбей — в определенном ракурсе.
Кем он не выглядел, так это человеком, убившим женщину в грязной подворотне, не поделив с ней деньги, украденные тем вечером из чужого кармана. Но, как снова и снова напоминал жюри присяжных прокурор, у Реквиема много лиц, и им нельзя верить. Он был притворщиком, сказал законник, человеком, который любил менять маски, все до одной — лживые.
— Мне говорили, что многие мужчины бледнели, услышав о славе Тома Реквиема — могучего бойца, а женщины с нежным сердцем краснели, когда им рассказывали о его амурных победах, но, если мы захотим узнать, откуда взялись эти истории, что мы обнаружим? Они сорвались с уст самого великого любовника. Он — прирожденный лжец, человек, который больше всего на свете любит мистификации и выдумки, дурачит мир, заставляя людей в них верить! Это, господа и дамы присяжные, я докажу вам сегодня, обнажив его обманы и преступления. Когда я закончу рассказывать правду о Томасе Абсоломе Реквиеме, вы поймете, что причин для восхищения крайне мало, и, держу пари, найдете много поводов для глубочайшего презрения.
Прокуроры не всегда исполняют свои обещания, но этот был исключением. К концу долгого суда, от репутации Тома Реквиема не осталось камня на камне. Его прекрасные трофеи, стоя за свидетельской трибуной, перечисляли всевозможные обиды, а те, кто, и правда, дрался с ним говорили о грязных уличных трюках.
— Теперь вы все знаете, — сказал прокурор: — Том Реквием — притворщик, донжуан и убийца. Он может казаться невинным, но прошу вас, не обманитесь! Он вполне заслуживает петли.
Жюри согласилось, и судья объявил, что на следующий день Тома Реквиема повесят. Да смилуется господь над его душой.
После полуночи, в камеру Тома явился гость. Он представился, как Джошуа Кемп, его палач.
— Я буду милосерден, — сказал Кемп: — Ибо не вижу причины продлять агонию, — говоря так, он склонился к Тому, и бросил взгляд поверх его плеча, чтобы убедиться: их не подслушивали.
— Но, — продолжил он уже шепотом: — Возможно, ты по какой-то дикой случайности, обнаружишь, что я не справился с делом…
— О чем ты?
— Сбавь тон и слушай. Кое-кто не хочет, чтобы твоя жизнь оборвалась так скоро.
— Отлично, — сказал Том: — Не то, чтобы я неблагодарен, но зачем кому-то спасать мою бедную шею из петли?
Кемп ослабил воротничок рубашки, словно эта тема была ему несколько неприятна.
— Лучше мне об этом не говорить, — ответил он: — Я просто пришел сюда сказать, чтобы ты не падал духом и, во имя всего святого, притворился мертвым. Тебя скорее всего похоронят и снова выкопают. Так они обещали.
— Похоронят… живым? — прошептал Том Реквием.
— Только это слово тебе и следует помнить, — сказал палач: — Живым. Живым.
— Я запомню, — ответил Том.
ТАК ЧТО на следующий день Тома Реквиема (с его головы срезали блестящие локоны, а грудь обрили), подвели к виселице, где уже собралась огромная толпа, чтобы увидеть казнь. Несмотря на ночной разговор с Кемпом, Том не чувствовал особой уверенности. Он глядел на лицо палача, пока ему на голову не одели холщовый мешок: искал подтверждения, каким бы ничтожным оно ни было. Кемп мог подмигнуть, мог чуть улыбнуться, но на его лице блестели только капельки пота. Затем мешок опустился, как черный занавес, и Том услышал во тьме свое тяжелое дыхание. Шепот толпы стих. Священник закончил молитву. Что-то лязгнуло, и у него под ногами разверзлась ужасающая пустота. Он падал — вниз, все глубже и глубже, и мрак сменился белым сиянием, столь ослепительным, что оно выжгло все его мысли.
Дальнейшее проступало во вспышках. Он видел лица, склонившиеся над ним: презрительные, смеющиеся. Видел доктора, быстро его осмотревшего (глаза доктора, стоит заметить, были какими-то странными: в них словно плясали огоньки), и одним взмахом руки причислившего его к царству мертвых. С этим еще можно было смириться. С последующим — нет. Дальше начался кошмар, и в той крохотной части сознания, где затаился еще живой Том Реквием, он сжался в комок — от ужаса.
Увидеть, как по бокам вырастали доски гроба, когда его сунули в чертов ящик! Увидеть, как опустилась крышка, отрезав последний свет, пока не осталось ничего, ничего, ничего, кроме тьмы! Услышать, как стонало дерево, пока его несли к могиле, скрежет лопаты, и скрип веревок, которые просунули под гроб, чтобы опустить его в землю! И, наконец, худшее, самое худшее — звук, с которым комья падали на крышку, глуше и глуше, пока все не стихло. Совсем.
