И тут произошло ужасное происшествие. Даже два ужасных происшествия, одно за другим.
У подъезда темнела густая толпа, разделенная полицейскими надвое. Слева рокотали взыскующие возмездия. Я прочитал плакаты: «Беса в ад!», «Хомяк ще не здох!», «Рашизм не пройдет!». Справа, кажется, собрались сторонники Хомяченко. Я, честно говоря, и не подозревал, что такие в сегодняшней России имеются. Вместо плакатов они держали бело-сине-красные флаги и почему-то хоругви.
Слева меня встретили свистом и улюлюканьем, справа — криками одобрения. Я попятился, хотел ретироваться к двери, но тут ко мне подбежал некто угловатый, ощеренный, размахнулся — и я ослеп, мое лицо залепило какой-то текучей дрянью.
— Это тебе от украинцев!
Я ощутил сладковато-перечный запах. Опять кетчуп!
Разлепил глаза. Увидел свалку. На моего обидчика накинулись, сбили с ног.
Какая-то дама сердобольно приложила к моему запачканному лицу платок. Подняла его, показала всем. Там осталось пятно.
— Как Спас Нерукотворный! — крикнула дама. — Слава патриоту России, русскому писателю Тургенчикову!
Справа все закричали, захлопали.
Даже не знаю, что было хуже — кетчуп или вот это.
Судебное разбирательство, вымотавшее мне все нервы, рассорившее меня с массой хороших людей и сделавшее меня любимцем людей отвратительных, наконец подходило к концу. За эти месяцы развалилась на куски федерация, все демократы друг с другом переругались, сменилось три правительства, рейтинг президента скатился до однозначных цифр, на окраинах попахивало резней, но сага «Свой среди чужих, чужой среди своих», в которой я против собственной воли оказался главным героем, слава богу, завершалась.
Я давно уже выходил из дому только под защитой телохранителей из движения «Ура, Россия!» — вот какое теперь у меня было окружение. Счет пиджакам, испорченным кетчупом, зеленкой и тухлыми яйцами, шел на десятки. Сразу после вердикта — решено и обещано жене — я собирался вернуться из этой несчастной, озлобленной страны в милый Коннектикут и там, в блаженном покое, приступить к работе над книгой.
Оставалось пережить последний день.
Целую неделю длилась речь прокурора. Если суммировать сроки по всем статьям, которые вменял подсудимому Мика Голубикин, набиралось что-то под тысячу лет.
Я же собирался уложиться в полчаса. Моя аргументация была не юридической, а эмоциональной. Как у великого Плевако, который, защищая провинившегося попа, сказал присяжным: «Он столько лет отпускал людям грехи, отпустите ему грех и вы». Только, поскольку Хомяченко был не поп, а черт, я думал сделать упор на великодушии и милосердии как главной национальной ценности русского менталитета. Как раз послезавтра будет Прощеное Воскресенье, к нему очень красиво и выводил финал моей речи. Ах, что это была за речь! Фраза к фразе, слово к слову — хоть вставляй в хрестоматии. Может, еще и вставят, думал я. Если присяжные в своем вердикте скажут, что подсудимый заслуживает хоть какого-то снисхождения, я буду считать свою миссию исполненной.
Но когда перед заседанием я встретился с подзащитным, он протянул мне пакет и сказал:
— Просто прочтите вслух вот это. Больше ничего не нужно.
Я открыл, пробежал глазами распечатку. Это была настоящая бомба!
— Но почему вы не зачитаете этот документ сами? — воскликнул я. — Он же поможет вам оправдаться по самому тяжкому обвинению!
— Потому что я не желаю оправдываться, — ответил Бес.
Он просидел весь процесс не раскрывая рта, с видом надменным и презрительным, да еще обычно сложив руки на груди. Пресса называла это бесовским вызовом и отъявленным цинизмом. Лишь на самом первом заседании, когда судья по установленной процедуре спросил, понятно ли подсудимому обвинение и признает ли он себя виновным, Хомяченко произнес два слова: «Да. Нет».
