Трагическая притягательность смерти проявляется в ее удивительном свойстве быть единственным средством, подтверждающим легитимность человеческого существования. Существования пусть и бесконечно несовершенного, страшного, уродливого, далекого от идеала, но единственно возможного. Другого существования нет, и в этом его, можно даже сказать, божественная уникальность, которая даруется тем, что именно смерть подтверждает его реальность, то есть бесконечную ценность. Здесь какой-то непостижимо высокий Божественный замысел – сотворить наличную жизнь как единственную и конечную со всеми ее ужасами, бедами и несчастьями. Бесконечная ценность конечной жизни в том, что она именно конечна. И эту ценность этой бесконечно конечной жизни придает только смерть. Смерть, конечно, зло; но не будь смерти, человеческая жизнь была бы принципиально иной, причем до такой степени иной, что все попытки мыслить человеческое бессмертие обречены на грубейшие утопии, в лучшем случае – на литературный жанр фантастики, в котором еще приемлемо и оправданно говорить о бессмертии как факте жизни. В таком смысле смерть парадоксальным образом является единственным гарантом бытия, гарантом нравственным и смысловым, и устранение смерти равносильно устранению самой жизни, ее глубинного нравственного смысла. Глубоко правдивы поэтому и такие слова: «Я человек, мне бессмертья не надо. Страшна неземная судьба».
<p>188. Чего же боится человек, боясь смерти?</p>Однако при всем «достоинстве» смерти человек, несомненно, боится ее, причем боится совершенно особым образом. Эта боязнь столь могущественна, что перед ней меркнет практически все. На таком фоне и возникает идея уничтожения смерти, после чего как бы должно последовать воцарение подлинного счастья. Исходя из наличной конституции человека, то есть со строго биологической точки зрения, человек как раз и не должен был бы бояться смерти. Смерть как естественное событие жизни должна была бы быть если и не желанным, то вполне закономерным событием, которое не должно было бы возбуждать такого ужаса и отвращения, встречающегося повсеместно в человеческой жизни. Представляется, что причины страха смерти, да и сам страх смерти исключительно иррациональны. Нельзя объяснить ни психологически, ни физиологически, ни духовно невыносимый страх, возбуждаемый смертью во всех ее известных образах: ничто, прекращение существования, страшный суд, переход, встреча с иным, провал в бездну… Во всех этих «образах смерти» смерть не равноценна возбуждающему ею страху. Этот страх столь велик, что поистине представляет собой какую-то исполинскую, прямо-таки божественную силу в человеке, но только с обратным знаком. Страх смерти – не позитивная сила, а парализующая сила, парализующая силу воли и волю к жизни в крайних пределах ее отрицания. Все разговоры о том, что это – спасительная для человека вещь, что инстинкт экзистенциальной безопасности, не позволяющий слишком беспечно относиться к своей жизни, быть внимательным, осторожным, бдительным, поверхностны и прагматичны. В конце концов, все перечеркивается таким фактом: несмотря на огромную силу страха смерти, человек иногда легко перешагивает через него, совершая самоубийство или самопожертвование. Вывод один: иррациональная природа смерти порождает иррациональный страх смерти. Поэтому нельзя избавиться от страха смерти, не избавившись от самого себя. Но философия, в отличие от всех остальных духовных практик, может показать наиболее человечный, то есть исходящий из человеческого естества и существа способ восприятия и отношения к смерти. Она проблематизирует само бытие, и смерть меняет свое обличье, будучи поглощена чудом философского удивления. Здесь есть горизонт того неведомого, где может сбыться (или постоянно сбываться) человеческое бытие. Вот почему философия не преодолевает смерть и не смиряется со смертью, но задает те условия, при которых последняя теряет свой обыденный смысл, приобретая глубокую значимость в бесконечном лабиринте человеческого духа.
<p>189. Что значит, что дети иные?</p>
