— Ах, Григорий Алексеевич, — протянул Лазарев, переворачивая очередную фотографию. — Оказывается, он любит пожёстче.
— Глядя на эти фотографии, я не могу не спросить. Как у него дела с женой?
— Паршиво, — тут же отозвался Лазарев. — К нашему с тобой счастью. Ходят слухи, что она им немного недовольна.
— Ну, тогда предлагаю сделать так, чтобы «немного» превратилось во что–нибудь похуже.
— Гораздо хуже, — согласился он со мной. — Поехали.
Я поднялся из кресла, но на полпути к двери остановился.
— Как думаешь, насколько сильно он меня ненавидит?
— Ну, ты его унизил, прошёл по его гордости, лишил его денег, заставил сделать то, чего он делать не хотел. Я бы сказал, что ненавидит он тебя где-то между «очень» и «очень-очень». А что?
— Мысль есть одна.
Дорога заняла у нас не больше тридцати минут. Благо опять ехать в имение фон Штайнбергов не пришлось. Офис одной из двух принадлежащих Штайнбергу компаний располагался достаточно близко. Лазарев позвонил барону и достаточно быстро договорился о встрече, сообщив, что желает обсудить их «договорённость».
— Что он здесь делает⁈ — раздраженно спросил Штайнберг, глядя на то, как я зашёл в его кабинет следом за Лазаревым.
— Вообще-то, он мой помощник, — невозмутимо сообщил Лазарев барону, без спроса садясь в кресло перед его столом. — Было бы странно, если бы он не приехал вместе со мной…
— Добрый день, ваше благородие, — выдал я ему лучезарную улыбку, получив в ответ гримасу отвращения на его лице.
— Кажется, мы с тобой договорились? — Штайнберг повернулся к Лазареву. — Ты увольняешь этого щенка, а я не стану совать палки в колёса твоему делу. Уговор был такой!
— Да мне плевать, на что ты там рассчитывал, — отмахнулся от его слов Лазарев. — Ты пролез в состав присяжных по этому делу с целью шантажировать меня. И ты правда думал, что я спущу это тебе с рук?
И сидит такой важный. Ногу на ногу закинул. Руки на подлокотниках кресла. Прямо-таки излучает власть и влиятельность. Впрочем, я тоже не лыком сшитый и с удовольствием развалился в кресле, наблюдая за представлением.
— Можешь думать всё, что угодно, — губы Штейнберга растянулись в недоброй усмешке. — Но, кое-что ты сказал верно. Вашу девку будут судить по обвинению в убийстве. Значит, вам надо убедить хотя бы восьмерых из двенадцати. А я сделаю всё от себя зависящий для того, чтобы этого не случилось.
— Против неё лишь косвенные улики.
— Есть показания свидетелей…
— Это показания с чужих слов, — спокойно ответил я, моментально поймав недовольный взгляд барона. — Никто не видел, что это именно она отравила своего мужа.
— Да всем будет плевать на это! — вспылил Штайнберг и ткнул пальцем в сторону Лазарева. — Ты не хуже меня это знаешь. Косвенные, не косвенные. Не важно! Если присяжные не будут на вашей стороне, вам всё равно конец. И, поверь, если потребуется, то я костьми лягу, но сделаю так, чтобы остальные вынесли обвинительный приговор. А я знаю, что она для тебя важна, Лазарев.
Я тут же посмотрел на своего начальника, так что успел заметить, как его лицо на мгновение окаменело.
— Это здесь не причём…
— О, не причём? — глаза Штайнбрега злорадно заблестели. — Даже так? Посмотрим, как отреагируют остальные присяжные, если узнают, что её адвокат лично заинтересован в том, чтобы прикрыть её преступление…
— Хороший адвокат всегда заинтересован в том, чтобы защитить интересы своего клиента, — отрезал Лазарев. — Если кто-то думает иначе, то он идиот.
— Да что ты? — Штайнберг чуть ли не облизывался. — А, что будет, когда я сообщу присяжным, что ты трахал свою клиентку?
В этот момент я был уверен, что Лазарев его ударит. Вот прямо в морду.
— Что? Не ожидал? — обрадовался Штайнберг, заметив выражение на лице Лазарева. — Думал, что никто не узнает о вашем маленьком романчике в университете? Или, что? Думаешь, что никто под тебя информацию копать не станет?
Значит, вот оно что. Я посмотрел на Лазарева. Эмоции его я читать не мог, но по лицу и так всё видно было. Впервые на моей памяти он так погано себя контролировал. Надо было вмешаться, а то он сейчас взорвётся и ещё не дай бог врежет ему…
Быстро сунув руку в карман, я нащупал лежащий там предмет. Не то, чтобы я рассчитывал на худший исход, но приготовится стоило. Затем открыл стоящий рядом с креслом портфель и достал оттуда папку, которую и передал барону.
— Раз уж разговор зашёл о грешках, ваше благородие, то вы последний, кому следовало бы обвинять в этом других.
— Что ты несёшь? — брезгливо скривился Штайнберг, открывая папку…
Ох, красота. Смотреть на то, как кровь прилила к его жирному лица — одно удовольствие. Сразу видно. Узнал своё рыло на фотографии.
— Мне вот интересно, — проговорил я глядя ему в глаза. — Как отреагирует ваша жена, если узнает, что вы посещаете о-о-очень специфические столичные бордели. Любите женщин построже, ваше благородие?
Во, теперь уже у него лицо такое, словно он готов кинутся через стол и оторвать мне башку, но…
…хрен там плавал, как говориться.
