— Имение по ту сторону железной дороги. Если ехать из Риги, то слева будет ипподром, а справа несколько старинных имений — Анненхоф, Кляйн-Дамменхоф, Гросс-Дамменхоф и еще дальше — Эссенхоф, а за лесом — Клейстенхоф. Ну, я… Нет. Это еще не все.
Лабрюйер достал бумажник и стал вынимать банкноты.
— Это еще зачем? — спросил Енисеев.
— Из пятисот рублей я часть потратил на поиски убийцы. Остальное возвращаю. И устраняюсь от этого дела.
— Любопытная цидулка, — заметил Енисеев. — А вы не заметили — не околачивалась ли в это время поблизости компания наездников на дорогих лошадях? Не собиралась ли она на прогулку?
— Даму-амазонку я заметил! — сообщил Стрельский. — Такая, знаете ли, королева! Царица фей Титания!
— Гадкая гадина! — сразу охарактеризовала ее Танюша.
— И то, и другое сразу, — усмехнулся Енисеев. — Это с дамами случается. Говорите, Гросс-Дамменхоф? Простите, вынужден покинуть ваше приятное общество. Не хочу обременять вас просьбами, собрат Аякс, но у вас в записной книжке наверняка есть расписание поездов.
— Вы собрались в Гросс-Дамменхоф? — догадалась Танюша. — Алешенька, мы едем с господином Енисеевым!
— Но почему? — удивился Николев.
— Потому что, если он туда едет, там будет что-то любопытное!
— До кеммернского поезда примерно полчаса, — сообщил Лабрюйер. — Вы прекрасно на него успеваете. Но это сегодня уже последний.
— По-вашему, записочку прислала фрау Хаберманн? — спросил Стрельский. — Ах, проказница…
— Очень может быть, — туманно ответил Енисеев. — Во всяком случае, я уверен, что искать ее следов нужно в Гросс-Дамменхофе. Если только…
— Если что?
— Если ее там не нашли еще до нас. Тогда я не дам за ее жизнь ломаного гроша. И поверьте — труп не станут никуда подбрасывать.
— Почему? — хором спросили Танюша и Николев.
— Потому что убийцам уже не до спектаклей, дети мои. Вокруг них мой брат Аякс развел столько суеты, что они вынуждены торопиться. И это прекрасно! Милая Тамарочка и вы, господин Николев. Там, конечно же, будет любопытно. Но я вас с собой не возьму. Простите!
Енисеев потешно развел руками.
Все, что он ни делал, было для Лабрюйера отвратительно. И даже этот роскошный жест — явно перенятый у Стрельского или Водолеева. Сам он, не будучи актером ни в какой мере, очень остро ощущал актерские приемы и замашки у других людей, иногда они его развлекали, но сейчас — раздражали.
— Нет, господин Енисеев, мы тоже поедем. Все, что творится на ипподроме, — мое личное дело, если угодно, — строгим ледяным голосом, почти как Терская в гневе, ответила Танюша. — Какие-то гнусные людишки плетут интриги вокруг госпожи Зверевой, а она мой кумир, мой идеал, я мечтаю учиться у нее летать! И мой муж мечтает!
— Да! — выпалил Николев, совсем ошалев от восторга: она впервые прилюдно назвала его мужем, и именно так, как положено замужней даме.
Стрельский, оценив ловкость дамы, зааплодировал.
— А если придется стрелять — так я умею не хуже вас!
— Ого… — прошептал Енисеев.
И тут Танюша выхватила из-за спины револьвер.
Не успели спросить, кто ее выучил такому опасному способу ношения оружия за поясом юбки, под пелеринкой, как она выстрелила, — и флажок, украшавший маленькую детскую карусель, рухнул. Пуля удачно попала в шар, из которого он торчал.
— Бежим! — воскликнул Енисеев. — Сейчас сторожа выскочат! Садитесь на велосипеды, и по пляжу — аллюром три креста!
— Есть, ваше благородие! — лихо отрапортовала Танюша. — За мной, душенька!
Молодожены укатили.
— Слава те господи, — с чувством сказал Енисеев. — Скорее на станцию, пока они не повисли у нас на плечах. Вот ведь парочка…
— Вы приглашаете меня с собой? — осведомился Стрельский. — Со всеми моими ревматизмами, куриной слепотой и старческим недержанием всего на свете?
— Я бы не осмелился, но в вашем взоре вижу снисходительность…
— В моем взоре вы видите безумие, — поправил старый артист. — Но я не хочу отпускать вас одного. В случае… в неприятном случае я хоть подниму тревогу… Но билеты за ваш счет.
— Тогда — идем на станцию, — сказал Енисеев. — Прощайте, брат Аякс. Я вам за все благодарен, даже искренне благодарен, но вы твердо решили, что нам не по пути. Пусть так.
— Деньги возьмите, — буркнул Лабрюйер.
— Это — в оплату за ваши труды.
Тут по каменному спуску прибежал старик-сторож и на дурном немецком осведомился насчет стрельбы.
— Это там, дальше, — сказал ему Енисеев, махнув рукой куда-то в сторону острова Эзель.
— У нас и ружьишка-то нет, — по-русски добавил Стрельский.
Они пошли вслед за успокоенным сторожем.
Лабрюйер остался у скамьи.
— Ну и черт с вами, — проворчал он. То, что оставалось от вечера, следовало употребить с большей пользой для себя — забравшись в дальний угол двора, смазать конским снадобьем ногу, а потом спокойно в одиночестве выкурить пару папирос. А может, и побольше — чтобы забить скверный запах. Мало надежды, что он выветрится, но хоть ослабнет.
