Маркус потребовал к себе Енисеева — все равно, трезвого, пьяного или похмельного. Насчет Лабрюйера владелец зала был уверен, что тот никуда не денется, разве что Кокшаров выставит его из труппы пинком под зад, а вот заносчивый Енисеев мог в ответ на решение уволить Аяксов просто-напросто хлопнуть дверью. А спектакли-то уже объявлены, и пару Енисеев с Лабрюйером составляют замечательную. Маркус отлично знал, что никакой Лабрюйер не актер, а просто мужчина с хорошим голосом, из-за пьянства опять оказавшийся на мели. Но именно такой, каков он есть, Лабрюйер очень подходил на роль Аякса-маленького, уморительно серьезного, ему и играть не требовалось — играл контраст между двумя Аяксами, и этого вполне хватало.
Про Енисеева же в труппе уже все поняли: бездельник из богатой семьи, обученный пению, развлекается игрой в кокшаровской антрепризе, где можно безнаказанно драть глотку и валять дурака. Он еще и обрадуется, что из труппы уволили. Ему есть на что пьянствовать в рижских ресторанах, трактирах и кабаках.
Разумеется, в Дуббельне или в Риге можно найти безработных певцов, которые будут счастливы влиться в спектакль. Но на это уйдет по меньшей мере неделя.
Маркус решил всех помирить. Если хозяин концертного зала не может уладить склоку между артистами, то грош ему цена.
Для беседы с Енисеевым Маркус припас дорогой коньяк. А разговор завел о светских увеселениях — в частности, о воздушных полетах над ипподромом. И полюбопытствовал — как теперь обстоит дело с ипподромами в Москве?
— На бегах я бывал, — сказал Енисеев, — но по моему нраву не на трибуне вопить, а самому скакать. В жокеи меня не возьмут — и рост не тот, и вес, а ведь в полку я был чуть ли не лучшим наездником. К верховой езде у меня талант, я так лошадь чувствую, как мало кому дано.
— А вы вообще из той породы людей, которые за что ни возьмутся — все у них отлично получается, — ответил Маркус. — Есть такие любимчики Фортуны. Захотели стать актером — и вот уже наши премьеры, Славский с Лиодоровым, от зависти шипят. Если бы не ваши изумительные усы — вы бы Париса сыграли и спели куда лучше Славского.
— Вы к тому клоните, чтобы я усы сбрил? — удивился Енисеев. — Никогда! Меня по этим усам уже вся здешняя публика узнает.
— Боже упаси! Мне кажется, сцена — ваше истинное призвание. Если бы вы предпочли эту стезю, я бы нашел возможность вам помочь, — тонко намекнул владелец зала. Это означало: если ты, Енисеев, желаешь блистательной карьеры, то не станешь ссориться с человеком, который может ее устроить.
— Я об этом подумаю, — совершенно серьезно ответил Енисеев. — Может быть, попрошу Стрельского, чтобы он со мной позанимался, порепетировал какие-нибудь выигрышные монологи.
— Да, он опытный артист, он многому может научить, — согласился Маркус. И вздохнул с облегчением — Енисеев не собирался покидать труппу.
Тут на веранду, где они беседовали, вошел Стрельский и попросил аудиенции.
Маркус относился к старому актеру, как к большому младенцу, отказывать которому в мелочах — грех. Поэтому он отпустил Енисеева. Но оказалось, что аудиенция нужна не Стрельскому, а Лабрюйеру.
Маркус принял выпивоху с надменным видом. То, что он был готов простить Енисееву, было непростительным грехом для Лабрюйера, и антрепренер желал показать свое недовольство. Но Лабрюйер был удивительно трезв и при этом хмур.
— Говорите, Лабрюйер, — сказал ему Стрельский. — Выкладывайте все как есть.
И уселся на диванчик с видом старого балетомана, который приволок в Мариинку огромный морской бинокль и готовится насладиться зрелищем мелькающих ножек госпожи Кшесинской.
— Ну, я слушаю, — высокомерно произнес Маркус. Это означало: я жду извинений за все твои безобразия, и ты еще будешь умолять меня, чтобы я упросил Кокшарова оставить тебя в труппе.
— У вас в зале, Маркус, орудует шайка, — сказал Лабрюйер. — Дураком нужно быть, чтобы не догадаться. Это добром не кончится — когда-нибудь обчистят придворную особу.
— Шайка? В моем зале?! — антрепренер был просто поражен. — Как вы до этого додумались?
— Скажите, на следующий день после спектакля присылали к вам из Эдинбурга лакеев или горничных с вопросом: не найдено ли на полу колечко, или сережка, или браслетка?
— Бывало, — согласился Маркус. — Но наша Грета — честнейшая женщина, она мне и потерянные пуговицы приносит. Но с чего вы взяли?..
— Грета — та женщина, что убирает зал до и после представления?
— Да. Очень порядочная! Она из рыбацкой семьи, вдова, нужно поднимать сыновей, и за свое место она держится.
— А золотого колечка ни разу не находила?
— В прошлом году разве что.
— И что вы отвечали горничным, присланным за колечками и сережками?
— Что не найдено… — Маркус встревоженно посмотрел на Лабрюйера; он уже понял, что услышит о большой неприятности.
