Лабрюйер не имел дела с Фальстафом, но общий смысл тоски об ушедшей молодости понял.
— И ладно бы по тротуару. А тут ведь — солома вперемешку с навозом, или не солома? — Стрельский комично принюхался.
— Насколько я знаю, в здешних краях часто используют торф. Пошли, пока телеги не притащились. А то придется ждать, пока они проползут в ворота.
Лабрюйер взял из автомобиля свою щегольскую тросточку. Покупал — думал, что с ней будет больше соответствовать образу артиста. А вот ведь и пригодилась.
Войдя на территорию ипподрома, Лабрюйер со Стрельским стазу увидели человека, который мог знать про конюха Авотинга. Навстречу им шел высокий парень с навозными вилами на плече — небритый, в холщовых штанах, опорках на босу ногу, расхристанной рубахе и картузе — вроде тех, которые носят здешние крестьяне.
— Послушай, милейший, — обратился к нему Лабрюйер, и тем разговор кончился: парень замотал головой, замычал, показывая рукой на рот, и все это проделал так выразительно, что Лабрюйер сообразил: это глухонемой.
Парень ушел за ворота — видимо, встречать телеги, а Лабрюйер и Стрельский направились к длинному зданию, которое могло быть только конюшней, прошли вдоль длинной стены с маленькими окошками на высоте головы Стрельского, повернули за угол и заглянули в широкие двери, больше похожие на ворота.
Конюшня оказалась сквозной — в другом торце здания тоже были распахнутые ворота. Там возле шорной собрались мужчины — судя по доносящимся нервным голосам, обсуждали какое-то лошадиное недоразумение. Лабрюйер посмотрел себе под ноги — и понял, что через всю конюшню не пойдет. Попав в кокшаровскую труппу, он с первых же денег принарядился и вовсе не хотел пачкать красивые туфли.
Стрельский был того же мнения.
Пока они обходили конюшню, спор кончился. И у ворот Лабрюйер столкнулся с человеком, вид которого его озадачил.
Танюша, рассказывая, как ночевала в сенном сарае, говорила, что не сразу опознала в человеке с фонариком Енисеева, был под подозрением еще кто-то длинноногий. И вот он явился — в жокейском сюртучке, в высоких сапогах, красивый настолько, что даже Лабрюйер, не склонный восхищаться мужской красой, оценил это.
— Добрый день. Мы ищем конюха Авотинга, — обратился к красавцу Лабрюйер.
— Авотинг в шорной, господа, — любезно ответил красавец и ушел к манежу, где берейторы работали с лошадьми, обучая их брать препятствия, а у ворот собралось несколько всадников на породистых лошадях.
— Аристократ, — заметил Стрельский. — Порода чувствуется.
— Или воспитание.
— Нет, это кровь. Я на всяких франтов нагляделся. Бывает еще, что в простом семействе вдруг девочка или мальчик — словно феи дитя подбросили. Чаще всего этому имеется простейшее объяснение… — Стрельский усмехнулся. — Наш Алоиз Дитрихс, я полагаю, тоже из таких деток. Вырос в занюханном городишке, воспитания почитай что не получил, а какая выправка! Ведь безукоризненно московского недоросля изобразил! А речь какова? Способность к языкам тоже по наследству передается. Покойный Лиодоров никак французский одолеть не мог. А Савелий два дня с цыганами побалакает — и уже сам по-цыгански трещит, с грузинами — по-грузински. Сам не понимает, на что ему от Бога такая способность дадена…
Они вошли в конюшню и опять спросили про Авотинга. Им указали на коренастого низкорослого дедка с желто-седыми усами, в старой тужурке, в высоких сапогах, в фуражке, когда-то бывшей форменной, но лишенной кокарды или хоть бляхи на околыше. Авотинг выслушал Лабрюйера, но окончательно понял — лишь когда Лабрюйер показал на колено Стрельского и свою щиколотку.
— Вы не знаете чухонского языка? — спросил Стрельский.
— Здесь не чухонский, здесь латышский. Я несколько слов употребил, если вы заметили. Но слова «щиколотка» я просто не знаю, и слово «ревматизм» в латышском языке, боюсь, отсутствует, а мазь они сами на немецкий лад называют.
Авотинг пошел в какую-то конурку возле шорной, вынес завязанную тряпочкой стеклянную банку, назвал цену. Мазь действительно оказалась вонючей.
— Лошадям-то все едино, а нам как, этой дрянью намазавшись, на сцену выходить? — спросил Стрельский, пока Лабрюйер расплачивался. — Дамы нас убьют.
— Намажемся на ночь глядя. Авось к утру выветрится.
Ровно пять секунд спустя Лабрюйер понял свою ошибку. Нужно было отложить покупку мази до того времени, как при помощи Танюши удастся хоть что-то выяснить про черный «катафалк». А слоняться по ипподрому, имея при себе такое вонючее сокровище, — сомнительная радость.
Он стоял с банкой в руке возле входа в конюшню и морщился. Стрельский предусмотрительно отошел.
— Посторонитесь, — сказали Лабрюйеру сзади. Он обернулся и понял: посторониться нужно, потому что выводят красивую и игривую кобылку, оседланную дамским седлом.
Среди наездников, составивших Рижское общество верховой езды, были и дамы. Некоторые из них, самые отчаянные любительницы, одевались по-мужски. Но не все хотели хвастаться стройными ножками в кавалерийских сапогах.
