– Я бы попросил, Надежда Дмитриевна, обосновать ваше намерение прерывать мое физиологическое состояние в столь ранний час. Будьте любезны и попытайтесь заметить, что организм мой сопротивляется вашим упорным потугам и для дальнейшей компенсации физических затрат решительно требует продолжения этого заторможенного состояния. Если вы недостаточно осведомлены, то уверяю вас, у меня есть все законные основания игнорировать ваши поползновения, ибо, на сколько я понимаю, каких-либо объективных и законных причин для столь раннего моего пробуждения нет, о чем свидетельствует календарь, висящий на стене. А говорит он о том, что сегодняшний день как раз относится к тому дню, что предусмотрен нашим трудовым законодательством и считается днем нерабочим.
– Но, Володя… Владимир Ильич. Что у тебя с лицом? Куда она исчезла – эта… ну бородавочка твоя? Господи, а волосы-то, седина… Кто тебе их покрасил?
– Что? Пропала? И волосы тоже? – встрепенулся Владимир Ильич. Последний раз такой психо-эмоциональный всплеск наблюдался в нем тогда – на дне котлована, о чем им самим было рассказано Виктору Тимофеевичу в кафе, оборудованном в холле городской общественной бани.
– Зеркало… Где зеркало? Срочно…
– Да вот же, посмотри сам.
– О госп… О, Писатель!
– Какой писатель? Что с тобой?
Большего Надежда Дмитриевна от Владимира Ильича не добилась. Он сделался бледным и беспокойным. Наспех оделся и вышел вон. Потом вдруг вернулся, сходил в туалет и снова хлопнул дверью. Супруга только руками всплеснула, повздыхала, поохала и пошла заниматься стиркой и прочими домашними делами.
– Ну что ж. Весьма рад. Просто счастлив с вами встретиться, уважаемый Владимир Ильич. Извините, что к себе не приглашаю. Холостяк, знаете ли, ленюсь квартиру свою в порядке содержать. Но заметьте, эта скамеечка – замечательное место, не правда ли? И к тому же… Припомните? Наше первое знакомство. Именно, именно – здесь, под этой благоухающей сиренью. Ах какой запах. Сколько воспоминаний… А что это вы так бледны лицом? И глаза… Ой, как не нравятся мне ваши беспокойные глаза. Какие-то темные, мутные и на месте не стоят.
– Да, возможно вы правы. Вы ведь так наблюдательны. Видите ли, Виктор Тимофеевич… Как бы вам попытаться разъяснить причины столь беспокойного моего состояния, даже внешне заметного, как вы изволили заметить, особенно по отношению к зрительным органам, которые помимо своей основной и прямой функции, действительно – и это замечено учеными и прочими наблюдательными людьми, такими как вы – могут в какой-то степени отражать внутреннее беспокойство того или иного человека, в зависимости от его степени потрясения. Хотя, справедливости ради, можно упомянуть и состояния так называемой чрезмерной радости или даже явлений, условно называемых любовью – это тоже проявляется вполне заметными реакциями со стороны зрительного аппарата как то: блеск, неопределенные движения глазных яблок, игра и необычное преломление света, реакция зрачков и прочие мелкие признаки нарушения душевного спокойствия и равновесия.
– Снимаю шляпу. Ваши познания в таких областях науки, которые доступны лишь специализирующимся в этой области ученым – это признак либо редкого дарования, либо особой сосредоточенности и неимоверных усилий в сочетании с непреодолимой жаждой к познаниям. Хоть и такой вот запоздалой, как вы говорите. Что ж бывает.
– Благодарю вас. Но, не могли бы вы перевести свой меткий взгляд чуть ниже и проанализировать ситуацию с состоянием кожных покровов моего лица вот тут с левой от органа обоняния стороны.
– А я и смотреть, братец вы мой, не стану. А зачем? Я ведь знаю, что там должно было быть, и чего теперь уже не наблюдается. Разве вы не помните вчерашний визит к талантливому нашему экстрасенсу Берендюкову Степану Леонидовичу?
– Ах да, эти руки, излучающие тепло или возможно некую малоизученную энергию, например, исходящую из космоса – конечно, этот эпизод еще хранит моя память. Так что же?
