— Жора, — Гешка повернулся к окну. — Может быть, ты что-нибудь о себе расскажешь?
— Нет, уволь, — коротко ответил Жора и закрыл лицо журналом.
Абдуллаев спал или же притворялся спящим.
— Нет, мне нужны только вы, товарищ Ростовцев. — Лейтенант даже вспотел, перелистывая свой блокнот. — Еще один вопросик. О чем вы думали, когда вели неравный бой с душманами?
Гешка вздохнул, опустил глаза. Он почувствовал, что сильно устал.
— Ну, вспомнили? — спросил Зубов, будто моля о пощаде.
— Я думал о том, — выдохнул Гешка, — что человек рождается для долга, и в этом высший смысл его жизни.
— Так, — кивнул Зубов и стал быстро записывать Гешкины слова в блокнот. — И в этом… высший…
— Смысл его жизни, — подсказал Гешка, ложась на койку.
— Смысл его жизни, — повторил Зубов и поставил точку. — Отлично получается. Если вы не возражаете, этими словами мы и закончим очерк.
— Не возражаю, — ответил Гешка.
— Я напишу очерк, но перед тем как засылать его в набор, покажу вам. Хорошо?
Гешка скривил рот:
— Да можете не показывать.
Когда лейтенант вышел, Жора зевнул и сказал Гешке:
— После таких корреспондентов забывать начинаешь, что с тобой на самом деле было.
Они сидели в холле. Гешка прижимал к себе кулек с апельсинами и не мог смотреть в глаза матери. «Знает ли она о письме? — думал он, почти не слушая ее. — Может, рассказать все? Приврать, что не успел отправить, что совсем забыл о нем?..»
— Не пойму, что с твоим отцом происходит, — говорила мать, стараясь поймать взгляд сына. — Из-за чего-то сердится он на Евгения Петровича, ни напишет, ни позвонит ему. Я спрашивала, но он ничего мне не сказал. Разве Евгений Петрович виноват в том, что с тобой случилось, Гена? — И снова заглядывала ему в глаза.
Гешка машинально кивал, чувствуя, как полыхает жаром его лицо. «Письмо у отца!» — вдруг подумал он, и от этой мысли ему не стало хватать воздуха.
— Что с тобой? — мать с беспокойством взглянула на Гешку и провела рукой по его щеке.
«Он читал письмо! — орал в уме Гешка. — И теперь будет мстить ему… Объяснительная! Вот для чего нужна была ему моя объяснительная…»
— Мама, — тихо сказал Гешка, уставившись на апельсины. — Мама…
Комок застрял в его горле. Он ничего больше не смог сказать, вскочил со стула и быстро пошел по коридору.
Утром Наденька вместе с таблетками передала Гешке маленькую записочку.
— Какой-то сержант на КПП оставил, просил передать.
Гешка развернул листок и впился в него глазами.
Гешка прочитал записку трижды, потом рванулся к столику дежурной сестры, позвонил на проходную.
— Сержант Игушев уже ушел? Он только что передал записку в хирургическое… Уже давно?..
Гешка ходил по коридору от окна к окну, тер ладонью лоб, стараясь собраться с мыслями. «Я ведь ничего не писал о хозвзводе, — думал он. — Это может подтвердить Жора. Почему там думают на меня?»
— Тебе привет от Тамары, — сказала Гешке мать. Они ходили по заснеженной дорожке вдоль госпитального корпуса. Гешка поднял воротник халата, шапку натянул на самые уши. Мать холода как будто не замечала. — Давай сядем, — сказала она, смахнула перчаткой снег со скамейки, достала из сумочки сигарету. — Она недавно мне звонила, спрашивала, как ты себя чувствуешь.
— Лучше бы не спрашивала, а пришла.
— Я ей так же и ответила… Ты ее все еще любишь, Гена?
Гешка втянул голову в узкий воротник, взглянул на мать — серьезно ли она спрашивает. Мать не смотрела на него.
— Не знаю… Но я все время о ней думаю, — признался Гешка.
— И ты сможешь ее простить?
— Но она мне ничего и не обещала!
Мать улыбнулась краешком губ.
— Ты уже защищаешь ее… Значит, давно простил.
Она глубоко затянулась, вздохнула.
— Ты прав. Прощать надо, Гена. Особенно близким и дорогим тебе людям.
— Кому? — едва слышно спросил Гешка и почувствовал, как у него начинает неметь спина.
Мать повернулась к нему, поправила на его шее воротник халата.