— Надо, я полагаю, вызвать «скорую помощь». Снова телефон, и ещё один период тупого ожидания. Я ходил из угла в угол, доктор Муттер бормотал. Потом внизу на улице «скорая помощь» с синей фарой на крыше, и два добрых молодца-санитара с носилками, и когда спускались вниз по лестнице, каждой двери выглядывало любопытное, сочувствующее лицо. Внизу я стоял в стороне, пока они загружали в машину мою тётку. Освещённая внутренности кареты напомнила мне Рождественские ясли. Ночь вокруг этой передвижной колыбели была бурная непогожая, в чёрном небе сражались шумные силы. Тётя Корки лежала привязанная ремнями и прикрытая одеялом цвета засохшей крови. Редкие закутанные прохожие замедляли шаг и тянули шеи — заглянуть. К открытой задней двери подошёл водитель и протянул мне руку. «Тут есть ещё место», — сказал он мне. Я не сразу понял, о чём он. Доктор Муттер уже сидел возле тёти Корки, держа саквояж на коленях. В неоновом свете и врач, и пациентка казались одинаково бледны. Я нехотя вскарабкался к ним. Большая машина покачнулась под моим весом.
Больница… Про больницу тоже надо? Ветер над дверью приёмного покоя раскачивал висячую лампу, почему-то в моей памяти — газовую; внутри — длинный коридор с сопливо-зелёными стенами, там мою тётю на каталке оставили стоять, как железнодорожный вагон на запасном пути. Пахло тёплой кашей — запах, сразу перенёсший меня в раннее детство. Где-то рядом занудно любезничала невидимая парочка, похоже, что врач и сестра. Затем засуетились крахмальные халаты, резиновые подошвы зашлёпали по резиновым дорожкам, и тётю Корки куда-то спешно увезли.
Потом я увидел её уже в тёмно-зелёных стенах подвала при тусклом, стоячем водянистом освещении — и с трудом узнал. Парик с неё сняли, жидкие космы собственных волос оказались того же ржаворыжего оттенка, что и у меня. Обнажившаяся кожа на голове была бледная, пористая, как будто видишь уже голый череп. Вынули даже зубы, неизвестно зачем. Я тронул её щёку, она была твёрдая, прохладная, но ещё не холодная и слегка липкая, словно недавно вылепленная из глины. Я отступил на шаг и опять услышал, теперь ещё отчётливее, тот чёрный ветер, что проносился через безмолвную европейскую ночь, и стук захлопнувшейся тёмной двери.
На плечо мне легла рука. Я вздрогнул, сердце чуть не выскочило от испуга. Сзади меня, сострадательно изогнувшись, стоял доктор Муттер. «На два слова», — тихо позвал меня он. Я пошёл за ним и очутился в другом таком же подземелье — в камере без окон с железным столом и двумя железными стульями; с потолка свисала голая лампочка и подрагивала в такт с работой какого-то мощного мотора, беззвучно сотрясавшего всё здание. Мы сели. Железные стулья заранее предостерегающе скрипнули. Доктор Муттер вдруг странно скособочился, словно собрался лечь щекой на железный стол; на самом деле он просто рылся в своём чёрном саквояже на полу. Достал какой-то помятый бланк, минуту с мрачным, сокрушённым видом вертел его в руках. Потом посмотрел в дальний угол и вздохнул.
— Они утверждают, будто она скончалась ещё до прибытия «скорой помощи», — проговорил он и мельком, испуганно заглянул мне в глаза. — У меня не сложилось такого впечатления. А у вас?
Я рассматривал свои руки на краю железного стола; в дрожащем свете голой лампочки они приобрели зеленоватый отлив. Доктор снова вздохнул, на этот раз с раздражением, опять, по своей привычке, засунул палец за воротничок, оттянул и скривил рот.
— Я лично думаю, что им просто лень возиться с бумагами, — проворчал он. — Но как бы то ни было, заполнять свидетельство приходится мне. Итак…
Он опасливо покосился на бланк и стал задавать вопросы, на которые я не знал ответов. Я объяснил, что, в сущности, почти не знал её. Он помолчал, покачал головой, пососал ручку.
