— Конечный итог выглядел так: Если в 1917 году — "большевики" были малочисленной, но "мотивированной" и прекрасно подготовленной к борьбе за власть политической силой (благодаря чему и победили), то всего через десяток лет "мирной" жизни, слово "партийный" — стало синонимом наглого карьериста. С дореволюционными "большевиками" — не гнушались иметь дело величайшие ученые планеты. Им симпатизировали лучшие военные умы своего времени (включая высших офицеров царской (!) армии). Их представителей — принимали в качестве "стороны переговоров" родовитые аристократы из самых влиятельных в мире фамилий…
— Публично, в прессе, ласково именуя их "бандитами", — вставил словечко селектор, — Не забывайте про "сетевые структуры". Нормальные "вертикалы" — такими организациями управлять не могут. Даже сегодня! Пользуются "платными прокладками"… Однако, "большевики" — нашли ключик и к железнодорожникам, и к связистам, и к "профсоюзникам". В начале ХХ века профсоюзы были не те, что ныне. За простое членство в профсоюзе сажали и убивали. Короче, РСДРП(б) была тусовкой суперменов.
— Зато, примерно к концу 20-х годов — ситуация стала совершенно обратной. ВКП(б) — стремительно разбухла, перевалив за миллион членов… Но одновременно — принципиально изменился её кадровый состав. Менее 0,8 % отечественных коммунистов, к началу "коллективизации" — имели высшее образование, на порядок большее количество — оставались вообще неграмотными. Ну, а основная часть — могла похвалиться разве что умением читать и писать. "Руководящая и направляющая" сила советского общества — стала послушной игрушкой в руках собственных вождей… — каудильо поморщился, — Вот тут-то нас все мировые буржуины кинулись "дипломатически признавать" и официально "считать за людей".
— К началу 40-х годов — из этой среды вышла проверенная, делами доказавшая свою преданность Сталину "старая гвардия". Команды партийного руководства — она выполняли превосходно.
— Угу… Ан — грянула война. Про умелость армейских командиров "мирного времени" — мы уже говорили. А верховная власть в блокадном Ленинграде, благодаря описанной кадровой политике — внезапно оказалось в руках у двух "вождей", бывшего пехотного прапорщика царской армии и бывшего рабочего с лесопилки… Превосходно умеющих только две вещи — исполнять приказы "сверху" и давить потенциальных конкурентов. Причем, эта парочка, без балды — считалась в партии "лучшими из лучших".
— Тем не менее, выбранный ими способ решения "ленинградской проблемы" — официально объявлен "единственно возможным"… — и смотрит вызывающе, и усы подкручивает, только трубки не хватает. "Сталинист", на мою голову… — Случаются в нашей жизни ЧП, когда приходится выбирать — между "плохо" и "ужасно".
Опаньки… Сдается мне, что полковник Смирнов не так прост, как представлялся. Вот сейчас — мне тычут в нос вывод, до которого наш предводитель, своим умом, никогда бы не дошел. Ему подсказали, его проинструктировали… и он, от усталости, проболтался… Ночь разговоров — псу под хвост. Стоп! Это я сама от усталости фигню сморозила. Скорее всего — обычная для МЧС "заготовка"…
— И сколько может длиться "чрезвычайное положение"? — сейчас узнаем, откуда идейка.
— По разному… Обычно — до устранения причин, вызвавших его объявление, — блеск!
— А как называется, если "чрезвычайное положение" длится бессрочно, только причины его "очередного продления" меняются? — вы нас — инструкциями, и мы вас — инструкциями (сколько их в родных "спецхранах" лежит — страшно вспоминать…).
— Это подсудное дело! — на автомате ответил, не думая, а теперь хлопает глазами, — Так — нельзя! Вообще… Никогда… — слава богу, можно выдохнуть, передо мною не "оболваненный", а обыкновенный честный "службист"…
— А если — в политике?
— Вы о чем? — уже забыл… да, с допингом шутки плохи, интересно, какой мне самой ждать "отходняк"? — Если разговор о "регулируемом голоде" в Северной Корее, то я такую "политику" — в гробу видал.
— Я о "вечном советском дефиците" важнейших продуктов питания, который, начавшись в 1929 году — не прекращался уже никогда и длится по сей день. Правда, теперь в "капиталистической форме". Не в государственных продуктовых магазинах — прилавки пустые, а у людей — пустые карманы…
Немая сцена. Каудильо — смотрит, не мигая и переваривает услышанное (не пропадет наш скорбный труд). Селектор — молчит. Филологиня — молчит. А могла бы что-то выдать. Её очередь…
— "Священный канон"? — легка на помине.
— Почему? — с какой обидой сказано… Даже Станиславский поверил бы безоговорочно.
