Уже Аристотель упоминает о Поликрате[266], первым назвавшем Тридцать «тиранами» (Rhet., 24, 1401a, 34). Таким образом, как мы видим, это позорное прозвище укрепилось за Тридцатью уже вскоре после их низвержения. То же демонстрирую и неоднократные указания Эфора (ср.: Diod., XIV, 2,1; 3,7; 5,6)[267]. Во влагаемой Ксенофонтом в уста Ферамена защитительной речи последний говорит: «Я являюсь постоянно противником тех, которые думают, что олигархический строй не может быть прекрасным до тех пор, пока они не доведут государство до положения тиранического, управляемого немногими» (Hell., II, 3,48). Однако самого прозвища «тираны» в применении к Тридцати у Ксенофонта нет. Платон обозначает их правление как олигархию (Apol., 32 c), Аристотель в «Афинской политии» сначала называет правление «тридцати и десяти» тиранией (
С.А.Жебелев, рассуждая о природе власти Тридцати, верно заметил, что с юридической точки зрения они не являлись тиранами, так как были избраны, пусть и под давлением, прозвище же «тридцати тиранов» происходит из житейского обихода и является олицетворением их образа действия[268].
А действовала коллегия Тридцати именно как коллективный тиран, основывающий свою власть на произволе и насилии и опирающийся на набранный по принципу личной преданности аппарат, немногочисленную группу сторонников и войско из иноземцев-наемников. Здесь роль последних с успехом выполнял лакедемонский гарнизон, которому именно Тридцать платили жалование, начальник которого Каллибий, задобренный и подкупленный ими, походит скорее не на полномочного представителя Спарты, а на работающего по контракту кондотьера, продающего мечи своих воинов для любых, даже самых грязных дел (Xen. Hell., II, 13–14). Истинно тираническим действием было разоружение граждан, проведенное вскоре после опубликование списка трех тысяч (Xen. Hell., 3,17–20).
Решение о составлении этого списка Тридцать приняли в связи с пропагандой Ферамена, нашедшей широкий отклик в массе афинских граждан. Они начали работать над составлением списка «лучших граждан», однако, как и в случае с пятью тысячами, процесс искусственно затягивался, список постоянно корректировался на предмет политической лояльности кандидатов, причем, очевидно, ни Ферамен, ни его сторонники из числа Тридцати (если таковые у него еще оставались) не участвовали в составлении этого документа. Ферамен всячески противился всему этому, так как его явно не устраивал ни список, ни способ его составления, но его мнение у Тридцати уже явно не имело веса (Xen. Hell., II, 3, 20; Aristot. Ath. pol., 36,2)[269]. Однако список был опубликован до расправы над Фераменом, поскольку впоследствии Критию понадобилось вычеркивать оттуда его имя, прежде чем передать его самого в руки одиннадцати (Xen. Hell., II, 3,51–52).
Однако эта группа, пусть и настроенных проолигархически людей, не обладала, несмотря на официальное причисление к «немногим», реальной властью, по крайней мере до удаления из Афин Тридцати. Суд над Фераменом ясно продемонстрировал, что они сами находятся в подчинении у гораздо более узкой группы лиц, которая присвоила себе монополию на власть и в конце концов смогла отчуждать от гражданского коллектива и уничтожать по своему желанию «немногих» так же, как и всех прочих[270].
Скорее всего, список был опубликован вскоре после прибытия отряда Каллибия — необходимость дождаться пелопоннесцев может объяснить отсрочку его публикации. Теперь, будучи уверенными в своих силах, экстремисты решили окончательно упрочить свое господство, разоружив граждан и тем самым полностью, как им казалось, устранить угрозу восстания. Для этого они воспользовались уловкой, во многом схожей с той, что предпринял некогда Писистрат: объявили смотр гражданского ополчения, а затем, когда граждане расходились по домам, заранее расставленные в городе отряды воинов из числа трех тысяч и пелопоннесцев разоружили их, а оружие сложили в храме Афины на Акрополе (Xen. Hell., II, 3,20–21).
