Афинские убийства, или Пещера идей полностью

Тело было простерто на хрупких березовых носилках. Грудная клетка и живот – сплошная масса рваных ран, цветущих запекшейся кровью и засохшей землей, хотя голова и руки были в лучшем состоянии. Солдат приподнял прикрывавшие тело плащи, чтобы Асхил мог осмотреть его, и со всех сторон начали стекаться робкие любопытные, потом вокруг жутких останков собралась толпа. Холод гнал мурашки по синей коже Ночи, и Борей развевал золотистые волосы факелов, темные края хламид и густую гриву гребней на солдатских шлемах. Тишина широко раскрыла глаза: все взгляды были прикованы к ужасному осмотру, проводимому Асхилом при свете лампы, которую прислуживавший раб укрывал рукой от когтей ветра: жестами повитухи разделял он губы ран и погружал пальцы в страшные дыры с опрятным старанием чтеца, скользящего пальцем по знакам на папирусе. Не молчал только старик Кандал: он так кричал посреди улицы, когда появились солдаты с телом, что разбудил всех соседей, и в нем еще оставался как бы отзвук его криков; казалось, он не чувствует холода, несмотря на почти полную наготу; он хромал среди стоявших кругом людей, волоча усохшую левую ногу, похожую на почерневшее копыто сатира, и вытягивал стебли своих худющих рук, чтобы опереться на других, вскрикивая:

– Это бог… Смотрите!.. Так спускаются боги с Олимпа… Не прикасайтесь к нему!.. Я же говорил!.. Это бог… Правда же, Калимах?… Ну скажи, Эвфорб!..

Длинные белые волосы, колыхавшиеся на угловатой голове, как продолжение его безумия, развевались по ветру, закрывая ему пол-лица. Но никто не обращал на него особого внимания, предпочитая безумцу мертвеца.

Капитан приграничной стражи вышел из ближайшего дома в сопровождении двух солдат и теперь снова надевал свой шлем с длинной гривой: ему казалось, что следует показать народу свои воинские отличия. Из-под темного козырька он обвел взглядом всех присутствовавших и, заметив Кандала, указал на него с таким же безразличием, с каким согнал бы надоедливую муху.

– Зевса ради, заткните ему глотку, – сказал он, не обращаясь ни к кому из солдат в отдельности.

Один из них подошел к старику, поднял тупой конец копья н горизонтальным движением ударил сморщенный папирус нижней части его живота. Кандал захлебнулся на полуслове и беззвучно согнулся вдвое, как волос, колышимый ветром. Извиваясь и стеная, он повалился на землю. Внезапная тишина была воспринята с благодарностью.

– Что скажешь, лекарь?

Медик Асхил не торопился отвечать; он даже не поднял на капитана глаз. Ему не нравилось, когда его называли лекарем, тем более таким тоном, выказывавшим презрение говорившего ко всем вокруг. Асхил не был воином, но происходил из древнего рода аристократов и получил изысканное образование: он хорошо знал афоризмы, выполнял все положения Присяги и долгое время учился на острове Кос священному искусству Асклепиадов, учеников и последователей Гиппократа. Капитан приграничной стражи не мог безнаказанно его унижать. Кроме того, он был не в духе: солдаты разбудили его в неверный час сумрачного рассвета, чтобы прямо посреди улицы провести осмотр тела юноши, которого принесли на носилках с горы Ликабетт, без сомнения, с тем, чтобы составить какой-то отчет; но он, Асхил, и это все знают, врачует не мертвых, а живых, и он считал это недостойное занятие унизительным для своей профессии. Он приподнял руки истерзанного тела, таща за собой гриву кровавой слизи, которую его раб поспешил отереть тряпицей, смоченной свяченой водой. Он дважды прочистил горло перед тем, как начать, и сказал:

– Волки. Вероятно, на него напала голодная стая. Укусы, царапины от когтей… У него нет сердца. Оно вырвано. Впадина теплого гумора влаги почти пуста…

Длинноволосый говор пробежал по губам толпы.

– Слышал, Гемодор, – прошептал один человек другому. – Волки.

– Нужно что-то делать, – ответил его собеседник. – Надо обсудить это на Собрании…