Подготовка занимает довольно много времени. Девочки-танцовщицы, жрицы-куртизанки, сначала в своих хижинах совершают омовение с соблюдением целого ряда церемоний. Начинает танец «деде» старая негритянка, долговязая, тощая, с отвислой грудью. Она извивается, трясётся, подпрыгивает под общий смех жителей деревни, которые таким образом выражают свою радость и восхищение, и, совершая весьма фривольные движения, приближается ко мне почти вплотную. Кожа её выбелена. Солнце жарит невыносимо, грохот барабанов оглушителен – истинный ад! Она смеётся и, обращаясь ко всем, выставляет вперёд свою иссохшую грудь и живот.
А вот и гвоздь программы – Нои и Сати, их несут на плечах юноши-язычники. У нас в этом возрасте девочки ещё ходят в школу, а здесь они – жрицы любви. Они умащены благовониями, их одеяния – лишь красно-жёлтые бусы, протянутые между ног, по бёдрам и вокруг груди. Пальцы рук и ног и шея утопают в украшениях. От лба до темени – серебряные тиары. Как же эти девчушки напоминают мне изваяния Шивы! Очевидно, их выбрали потому, что красоты они необычайной: удлинённый разрез глаз, тёмные волосы с синеватым отливом. Контуры чуть вывернутых пухлых губ также тронуты синевой. По-детски нескладные тела, длинноватые руки и ноги – в них тоже неповторимая красота. В этих подростках воплощён некий торжественный покой. Они несут в себе всю архаику, непостижимость и трагизм Африки, сея вокруг тишь и святость, какую у нас источают соборы.
С момента очищения и до вступления в языческий танец «деде» девушки-жрицы не должны касаться земли. Старшие братья (у негров все воины именуются братьями) несут их на плечах. Они тоже прошли надлежащие ритуалы. Спущенные наконец на землю, девочки начинают танец, склоняясь вперёд и не сводя глаз с шёлковых красно-жёлтых платков, которыми они машут, словно пылающими цветами, выбрасывая ноги в сторону отточенными и стремительными ритмичными движениями. Эти непростые па они исполняют поочерёдно: пока одна склоняется к самой земле, чуть повернув в сторону точёную головку, которую венчает диадема, вторая выгибается назад, тоже почти касаясь головой и руками земли, линия живота образует полуокружность.
Танцуя, они приближаются к зрителям и касаются их руками, словно пытаясь соблазнить. Веки сомкнуты, движения фривольны, и всё это воспринимается как надрывное торжество, болезненное таинство. Я фотографирую происходящее – выбеленная идолопоклонница явно получает от этого удовольствие и старается оказаться поближе, а девочки бросают на объектив испуганные взгляды, но танца не прекращают. Я маню их к себе, чтобы одарить, и они подходят робко, стыдливо, опустив ресницы и потупив головы, а дорогое убранство тяжёлыми гроздьями покрывает их высокие выпуклые лбы. Я даю им денег и несколько раковин каури, которые африканцы порой используют при расчётах друг с другом, но мелочи вроде стекляруса я с собой не захватил и прошу крестьян прислать ко мне какого-нибудь парнишку, чтобы я с ним передал и эти подарки. Те отвечают, что танцовщицы сами придут за подарками, только не сейчас, а часа через два-три, когда завершатся следующие обряды. Перестук тамтамов и весёлые возгласы толпы сопровождают меня до самой околицы.
Продолжаю свой путь: ещё семь километров в гору, в деревню Сегела. Как только я появляюсь, испуганные жители разбегаются по домам, захлопывая двери, через которые в дом можно проникнуть только ползком; лишь после того как моим переводчикам в ходе долгих переговоров удаётся слегка успокоить старосту села, тот пытается уговорить людей выйти к нам. Негры мало-помалу появляются, но смотрят на меня издали, выглядывая из-за своих круглых хижин… Стоит мне сделать шаг в любую из сторон, как все, кто там был, тут же прячутся. Напрасно переводчики зовут, хлопают в ладоши, подманивают их как зверьков. Сегельцы – меткие стрелки, вид у них дикий, свирепый, с глазами, расположенными почти на лбу. Не так давно белые столь жестоко покоряли их, применяя оружие, что теперь любого белого человека они воспринимают как страшную угрозу.
