На реке Зазандра нас настигает ночь. Это та самая река, к которой мы так лихорадочно спешили два-три дня назад, чтобы успеть вовремя её пересечь. Жители расположенного на этом берегу села Зазандре, занимающиеся извозом через реку, отказываются доставить нас на другой берег. Они боятся ночи, кайманов и порогов. Хотя с одного берега на другой протянут канат, за который они обычно цепляются, увлекая плот, ничто не может их заставить сделать то же самое в темноте. Решаем заночевать где-нибудь подальше от реки, где места не столь болотисты.
Поэтому направляемся к пустым хижинам, предназначенным для путников, чаще всего чёрных, иногда белых, которых постигла наша судьба. Пока слуги разбирают постели и натягивают москитные сетки, расставляют столы и стулья, создавая в этом голом круглом помещении лишь на один вечер иллюзию цивилизации, я выхожу прогуляться по деревне, которая нас окружает. Выйдя из освещённого круга, создаваемого шторм-фонарями, попадаю в непроглядную темень. Сильно похолодало. Сквозь низкие проёмы, ведущие в хижины, видно, как голые негры греются у очагов, прикрывая кулаками глаза, чтобы их не раздражал дым. Некоторые уже расстелили у костра свои подстилки и легли спать. Кто-то, лязгая зубами от холода, проносится мимо меня во мраке.
Поскольку прямо над нами вздымается гора, понятно, что и другие здешние ночи не теплее этой, поэтому удивительно, что местное племя не обзавелось одеждой, которая защищала бы от холода. Наши бои совсем продрогли и всё время кашляют; они спят между похожим на беседку сооружением и входом в хижину, прямо у нашего порога, – жмутся друг к другу, как овцы, и страдают от холода не меньше, чем от страха провести ночь в местах, где ходит столько слухов о людоедах. Я разрешаю своим боям вынуть из тюков все тряпки и укрыться ими. Мне и самому так холодно, что я едва дожидаюсь первых лучей солнца.
Ни свет ни заря спускаюсь к реке и вижу длинные полосы тумана над водой, дымку на склонах гор. Такое же зелёное горное утро, как у нас на Студенице или в Фужинах. В воде отражаются деревья, растущие на окраине могучих джунглей – дремучих лесов, где царит вечная ночь. Голые юноши запрыгивают в пироги, грубо вытесанные из стволов деревьев, и отправляются на рыбалку. Одну из пирог – ту, что поближе к берегу, я решаю использовать для того, чтобы сложить на неё умывальные принадлежности и бритвенный прибор. Подходит негритянка, совершенно голая, с тяжёлыми упругими грудями, которые, кажется, тянут её вниз, к земле, к воде, и зачарованно наблюдает, как я наношу на щёки и подбородок крем для бритья. Мажу щёки и ей, после чего она, довольная, уходит.
Перед хижинами умываются негры, приседая перед калабасами, наполненными горячей водой. Они совершают ритуалы омовения старательно, аккуратно и с полным сознанием важности этой работы, как кошки, вылизывающие свою шерсть, или птицы, чистящие перья. Затем, разбившись по парам – братья, друзья, парень и девушка, мать и сын – помогают друг другу обвести синеватой краской с металлическим отливом глаза, оттенить лицо, высветить губы. Зазандра чистится и прихорашивается точно так же, как это происходит в птичьей колонии или в стаде обезьян.
Перебравшись на другой берег, мы продолжаем свой путь по саванне. Крупная обезьяна тёмной масти с длинным хвостом, поджарая и, судя по всему, молодая, бежит впереди нас и ныряет в пото-пото, а затем скачет в кронах деревьев. Швейцарец стреляет, и тут же другая обезьяна, седая, более крупная – наверное, уже довольно старая, огромным прыжком устремляется к своему юному сородичу, и они исчезают из виду. Всё это длится несколько мгновений, а потом мы замечаем позади себя на деревьях сотни обезьян, с любопытством на нас глазеющих, как с театральной галёрки. Но стоит нам оглянуться, как они с криками дружно скрываются в дальних кронах. Целое стадо улетает от нас, словно стая птиц. Швейцарец их уже не видит и, потеряв всякое терпение, стреляет наугад. На этом его охота заканчивается. Мы бросаемся на поиски этих хитрецов, пытаемся их окружить, пробираясь узкими коридорами, по которым через саванну нёсся огонь, прежде чем погаснуть. Но напрасно мой фотоаппарат был наготове, чтобы запечатлеть падение подстреленной обезьяны. Не вышло!
Мой единственный белый костюм, в котором я отправился в путешествие, лучший их всех моих белых костюмов, предназначенный для особых случаев, был нещадно измаран длинными чёрными полосами, которые на нём оставили клейкие побеги растений; мои туфли из оленьей кожи и белые носки, надеваемые для торжественных выходов (в Буаке я оставил свои довольно увесистые башмаки и кожаные гетры, хорошо защищающие в джунглях от змей и муравьёв) совсем почернели. На руках и на лице копоть и жёлто-зелёные пятна. В таком неприглядном виде примерно в четыре часа дня я возвращаюсь в Буаке.
