Подходим к хижинам, уже половина двенадцатого. Обещанный тамтам с ходулями, организованный для нас, уже рассеялся: нам говорят, что на другом конце спящей деревни всё же состоятся танцы с масками: сегодня у бауле праздник. Идём через деревню: у деревьев, во дворах дремлет скот, вздыхая во сне. Ни души вокруг – только пара ручных обезьянок, похожих на маленьких человечков, скачет меж хижинами и выбегает нам навстречу.
Остановившись перед одной из хижин, зовём хозяев. Из хижины низким баритоном отзывается какой-то мужчина. Н. говорит ему на языке бамбара: «Дони, дони-сиса-тара!» Говорит тихо, нараспев, делая паузы между словами; всё это звучит убедительно и угрожающе. Н. словно проповедует, как священник с кафедры собора, декламирует, как актёр, занятый в пьесе Метерлинка. Бог весть, что он такое говорит! Негр отвечает односложно, но голос его звучит всё более испуганно. Наконец Н. произносит длинную тираду, нанизывая слово на слово, совсем тихо, почти шёпотом, адресуя свои слова входу в хижину, словно огромному уху. Затем мы уходим.
– Что вы ему сказали?
– О, ничего такого, – с брезгливостью отвечает Н. – Сначала этот человек не захотел выйти и устроить для вас представление, потому что уже холодно и все спят, потом я предложил ему за это денег, а затем ужасно напугал его. Представьте себе, – смеясь продолжает Н., – негр задаёт вам вопрос: «Кто вы?», а вы ему отвечаете: «Белые духи, которые хотят, чтобы твоя коза переломала себе ноги, чтобы твоя крыша рухнула под тяжестью пантеры, чтобы через твой порог вполз питон». Об этом он будет рассказывать окружающим до самой своей смерти, а завтра, конечно же, они устроят тамтам, чтобы прогнать белых духов.
– Вы развлекаетесь, наводя на них ужас?
– Нет, здесь меня не развлекает ничто, но порой я презираю их от всей души и желаю им зла.
Мы набредаем на дьюла – грязные, в экстазе, они всё ещё исполняют свой скучный, несуразный танец, такое я уже наблюдал в первую ночь, когда приехал в Буаке. Некоторых, с мутными зрачками, я даже узнаю. На обратном пути слышим звуки, доносящиеся из окон ближайшей хижины. В окне различимы чёрные силуэты танцующих пар. Обходим дом и под покровом ночи подглядываем, что там происходит. Здесь собрались бауле, которые работают на белых или у белых: шофёры, продавцы, почтальоны, а также их девушки и жёны.
Спрятавшись от белых, они танцуют гумбе, и выглядит это почти по-европейски – ведь от этого танца ведут своё происхождение фокстрот и чарльстон. Широкая амплитуда движений рук и ног, расставленные колени. К столбу, расположенному посередине помещения, прикреплены четыре свечи, пламя которых колышут воздушные потоки. Когда пары сближаются, свечи почти гаснут, и воздух на мгновение темнеет. Отменная игра света и тени. Женщины в пёстрых шёлковых юбках и в таких же повязках на головах, как у сенегалок, сидят вдоль стен и время от времени откликаются на приглашения чёрных парней, одетых в синие кафтаны или просто водрузивших на голову полуцилиндр. Юноши, не нашедшие пары, танцуют друг с другом.
Внезапно возникает стычка (и наверное, не первая за этот вечер). Один бауле обвиняет другого в том, что тот специально пригласил на танец его подружку, чтобы потискать её: «Если ты хотеть, если ты хотеть, мог спросить я; но ты тискать, я знал, что делать!» Ссорятся они на французском языке. Это те самые бауле, которые завтра забудут, что они “civilisées” (культурные), разденутся догола и будут танцевать под тамтамы, а окончится всё это известным образом, и тогда им будет всё равно, кто чью даму тискает. Свара их нескончаема: «Ты тискать, нет, я не тискать, нет, ты тискать!», но мы её уже не слышим – наши шаги глушит звёздная ночь.
Обливаюсь водой, слишком холодной поутру. Приходит Н. – удостовериться в том, что я не проспал. Вещи упакованы, бои стоят наготове, затянув подаренные мною ремни так, что становятся похожими на ос, дело лишь за тем, чтобы дождаться негра по имени Мэй Н’Гесан – он собирался везти кое-какой товар на продажу, а заодно подбросить и нас. Однако это ожидание становится бесконечным. Пару раз наведываемся в деревню, к его хижине, – посмотреть, что там творится. Машина, на которой мы должны ехать и которую ещё даже не начинали грузить, стоит пустая, неухоженная, вся в пыли.
Никто из семейства Мэя не может объяснить, куда он подевался и когда появится. Женщины, облачённые в красочные шелка, бегают по двору, отлавливая кур для футу, сердятся на нас за то, что мы, пытаясь их остановить, чтобы расспросить о причинах задержки, пускаем в ход руки, и зовут на помощь старика, сидящего на пороге. Это муж самой красивой и статной из женщин, несравненной африканской Кармен, сестры Мэя. Её плечи, руки и грудь – природный шедевр. Она очень юная. Другой старик, которого мы видим, – её отец, но хозяин тут не он, а отсутствующий сын, который зарабатывает торговлей.
