Дьянколо Дьоло приносит мне свои извинения: он так болен, что не может встать, чтобы встретить меня как подобает. Мне предлагают табурет, я сажусь. Король обращается ко мне, при этом его зубы – скорее, их пеньки – клацают друг о друга. Говорит он не только со мной – он отдаёт распоряжения, правит своим королевством. Я узнаю, что юноши, которых я только что видел, – новобранцы, их предстоит отправить в распоряжение французских военных властей, а здесь обсуждается, как это сделать. Скоро этим мальчикам будет не до веселья; многие из них никогда не вернутся в своё племя.
Позади королевского ложа из бамбука, совсем неподалёку пасётся рыжий конь короля. Хоть освещение и не очень позволяет, я намереваюсь сделать фото. Один из старцев – придворный, способный связать пару слов по-французски, – берёт на себя роль переводчика. Оказывается, король «недоволен» тем, что я его фотографирую. Но тут же, встав с ложа, он проявляет недюжинное усердие, самолично выстраивая своих подчинённых, чтобы я мог сфотографировать хотя бы их. Услышав от меня, что он «самый красивый воин» из всех присутствующих, король не может преодолеть искушения и в самый последний момент встаёт напротив объектива, а потом замирает на своём ложе, глядя на меня маленькими злыми глазками, и лязгает зубами. Дарю ему пять франков.
Ужинаю в одиночестве, ощущаемом сильнее, чем когда-либо; во тьме передо мной лежит прокажённый, светит шторм-фонарь, на его свет устремляются мухи цеце. Конюх подаёт целый набор местных блюд: кускус из маниоки, рисовое футу с курицей и маленькие куличики из плодов хлебного дерева с просяной подливкой; всё это так сильно приправлено, что я захожусь в приступе кашля. Пиво обжигает гортань, бананы щедро сдобрены перцем, от ананасов немеет язык. Сносен лишь чай, и только он утоляет жажду. Уже собираюсь ложиться спать, и тут управляющий Фонтена, всё ещё в тёмных очках, сообщает мне, что в деревне намечается тамтам.
С зажжённым фонарём шагаю сквозь кромешный мрак; встречных, которые громко со мной здороваются, не разглядеть. С трудом нахожу место, где должен быть тамтам: возле одного из баобабов разведён небольшой костёр. Темно. С восьми до десяти часов – ожидание танцовщиц, прогрев барабанов над огнём для лучшего звука, споры о том, какое место выбрать для танца. Ощущение такое, будто они устраивают всё это впервые.
Сажусь на скамейку и, прислонившись к чьей-то хижине, засыпаю. Будит меня первый же удар в барабан. Для плясок оставлено большое пространство, освещённое лишь взошедшей луной и моим фонарём. Участвовать может кто угодно и как ему заблагорассудится, а между тем до сих пор я не видел более красивого действа: хореография здесь совсем не связана с мистикой – люди просто танцуют. Вот две маленькие танцовщицы, жрицы-идолопоклонницы: одеяния с широкими атласными рукавами скрывают кисти рук, тёмные ноги стройны и по-мальчишески крепки. Брови вздёрнуты, губы выпячены. Каждый раз при их появлении в центре круга все остальные, нагие, расступаются, освобождая им место. Девушки бегают друг за другом, извиваются, машут руками, словно крыльями; при этом их шаг идеально совпадает с музыкальным ритмом. Выбившись из сил, они спешат затеряться в толпе зрителей, будто скрываются за кулисами.
Вечер в Сикасо
Если танцор мужчина, он танцует в одиночестве. На нём какое-то свободное одеяние, которое развевается вокруг него, когда он высоко подпрыгивает, взмахивая руками. Он крутится так быстро, как только может, подпрыгивает так высоко, насколько хватает сил. Танцоры, и мужчины, и женщины, особенно внимательны к впечатлению, какое производит развевающаяся по воздуху одежда. Этот мир, в обычной жизни нагой, наряжается, чтобы танцевать. В танце применяются специальные движения, помогающие сделать тело ещё длиннее, – одежда как бы продолжает прыжок или взмах, когда тело уже не может это сделать. Потом все снова танцуют в том же ритме, каждый крутится сам по себе; дети тоже погружены в общий восторг, но не ошибаются и не сбиваются с ритма. Женщина, которой я случайно коснулся плечом, в свою очередь как бы ненароком, но плотно прижимается ко мне. Исходящий от неё запах пальмового масла и амбры, который я когда-то не воспринимал, теперь мне нравится. Ныне всё, что у меня есть, пахнет именно так и доставляет мне радость.
