Переплываем на другой берег Нигера. Наша пирога не выдолблена в стволе, а сбита из досок драгоценного красного дерева. Рыбака словно изваял Донателло. Я стараюсь поймать его в кадр между двумя горами – Сумангуру и его жены. Проходим через деревню, жители дарят нам зубы бегемотов, затем через жёлтую сверкающую саванну направляемся в Священный лес Комоэ-Ту, это небольшая, но необыкновенно зелёная рощица, удивительно густая. На полпути нас догоняют четверо жрецов – старики в белых облачениях, местные кузнецы. С ними их старший, Ньямакани, главный жрец и главный кузнец. Как я уже упоминал, кузнечное дело у негров считается ремеслом мистическим, кузнецы обычно являются хранителями главных святынь. У всех редкие бороды с проседью, ни на каких языках, кроме родного, они не говорят, и к нам относятся весьма недоверчиво: кто знает, зачем нам понадобилось попасть в Комоэ-Ту.
Подходим к роще, старейшина раздвигает передо мной ветки, и нам открывается незаметный доселе проход сквозь заросли; остальным сюда войти не разрешается, они обогнут рощу и войдут с другой стороны. Если бы я оказался здесь один, вряд ли заметил бы что-либо заслуживающее внимания. Несколько камней, испачканных потёками доло и крови и покоящихся на слегка утоптанной полянке под сенью ветвей, и большие глиняные кувшины ни о чём бы мне не рассказали, как и растрескавшиеся калабасы, в которых, видимо, хранилось доло. Всё это похоже, скорее, на свалку – никогда бы не подумал, что именно здесь таится крупнейшее негритянское капище, куда стекаются паломники с территорий площадью в несколько тысяч километров.
Фото Р. Петровича
Глиняный горшок полон деревянных и железных свирелей – ржавых, грязных, трухлявых. Они разной формы, и у каждой был свой владелец. Ветви деревьев тоже увешаны бесчисленными проржавевшими свистульками, их трудно заметить с первого взгляда. В кустах валяются старые циновки, в которые завёрнуты старинные одеяния и деревянные маски для танцев. Все эти вещи нельзя выносить из леса, иначе племя постигнут страшные несчастья. Выложенные в ряд камни обозначают границу, которую танцор, пока хоть какой-нибудь культовый предмет находится при нём, не должен переступать. Перед тем как прикоснуться к свирелям, следует прогнать всех женщин с окрестных полей: если они услышат даже самый слабый отголосок свирели Сумангуру, умрут, не сходя с места. Поэтому приходится долго ждать, пока жрецы наконец смогут надеть свои одеяния из перьев и маски в виде краснобелых птичьих голов.
Они танцуют, не соблюдая ритма, раскачиваются, дуют в свирели, приседают, распластавшись по земле. Принесение в жертву курицы на камне. Новый танец, новые возлияния. Рисовать их, говорят, нельзя: это приносит несчастье; фотографировать невозможно – плохое освещение. Свирель не заполучить: стоит ей покинуть пределы рощи, на племя нападёт мор. Тем не менее мне удаётся выманить Ньямакани туда, где посветлее, и его сфотографировать.
На обратном пути Жув показывает мне забавный культовый предмет. Это висячий замок марки “Yale”, обтянутый крокодиловой кожей. Достаточно, запирая замок, пожелать кому-нибудь зла, и этот человек тут же умрёт. К замку прикреплён стержень, на который надо наматывать нить в тот момент, когда мысли сосредоточены на недобрых пожеланиях. Сотни обезьян скачут по саванне – их много на полянах и среди деревьев. Я их фотографирую. Цветущие красным цветом капоковые деревья – это настоящая поэзия. Нигер, несущий свои воды вдоль пологих каменных берегов, изрезанных базальтовыми отмелями, огромными и пустынными, великолепен: на отмелях нежатся крокодилы, и это не кайманы, у которых два нижних боковых зуба прикрыты верхней челюстью, а настоящие крокодилы, чьи зубы хорошо видны. И реку, и нас накрывает собой огромное голубое небо.
Дорога из Бамако в Бадумбе73очень красива. Высокая жёлтая трава саванны, золотая, как наша спелая пшеница, но гораздо выше и крупнее, колышется среди гигантских узловатых сырных деревьев, на которых вот-вот распустятся кроваво-красные цветы. Всюду выходят на поверхность величественные нагромождения красного базальта, почти горы, сияющие под небом как рубины. Разбросанные на них обширные пятна зелёного с рыжиной мха будоражат взор.
Одна из бесчисленных гигантских степей в саванне Судана в окрестностях Бадумбе
Кто-то из авторов путевых заметок обмолвился, что Африка способна повергнуть художника в отчаяние. Красновато-рыжие африканские почвы, зелень лесов, синева дымки, тёплая тусклая медь нагого тела превосходят любые фантазии живописца. Конечно, внутренняя часть Африки не может явить всего того разнообразия цветов и форм, которым богаты архипелаги, где все эти хитросплетения легко обманут зрение художника. Насколько с бо́льшим удовольствием я делал свои пастельные наброски (без претензий, без амбиций, только чтобы всё это запечатлеть) в деревнях и в саванне, чем на фоне островов и пляжей, где смешиваются самые невероятные цвета!
