О друзья мои! До сих пор не пойму, что сделалось тогда со мною, но в моем воображении вдруг возникли картины, которых я никогда воочию не видел: неприступные горы и обширные сказочные пустыни, караваны верблюдов и воины, едущие цепочкой на лошадях… И я представил Сауда таким, каким он был в Эль-Ксар-эль-Кебире и по дороге в Сиди-Касем и обратно: самым красивым, самым гордым, самым выносливым и самым свободным… И я понял, что Сауд непременно должен вернуться в свой суровый край гор и песков, где живут люди, для которых нет ничего желаннее свободы. Вернуться любой ценой.
Я помешал моему ослику выскочить во двор и захлопнул дверь. Тем самым между мной и Саудом все было сказано.
Он протянул мне кинжал и велел сделать из ремня, некогда поддерживавшего ослика, стремя для его перебитой ноги. Я все сделал и вернул ему кинжал. Потом я надел на ослика повод и подвел его к Сауду. Ослик в страхе отбивался, и Сауд ударил его рукояткой кинжала в самое чувствительное место — под глазами выше ноздрей. Ослик встал спокойно. Затем я своими руками помог Сауду усесться на него. И Сауд всем своим весом, тяжело, с силой навалился ему на спину, на которой едва наросла нежная тонкая шкура. Ослик содрогнулся, но даже не попытался сопротивляться.
Я отвел их обоих к воротам лечебницы. И поскольку я все не решался бросить повод, Сауд левой рукой вынул из ножен кинжал и уколол им ослика в холку. Ослик скакнул вперед.
И тогда я взмолился: «Не гони его слишком, не рви ему шкуру, Сауд, он еще очень слаб!»
И пока мой ослик исчезал в ночи, я услышал, как Сауд прокричал мне: «Будь спокоен! Я найду по дороге достаточно каленого железа, чтоб его подлечить!»
Башир закончил свой рассказ, но Айша и Омар напрасно ждали от него знака, чтобы начать сбор пожертвований. И Наххас, ростовщик, воспользовавшись этой заминкой, потихоньку выбрался из толпы. Башир, всегда такой зоркий, на этот раз ничего не заметил.
Видя, что он весь во власти нахлынувшей на него горечи и скорби, добрый старец Хусейн, торговавший сурьмой, сказал:
— Тебе пришлось выбирать между любовью к свободе и своей нежной привязанностью. И, хотя ты еще ребенок, сын мой, ты сделал выбор как настоящий мужчина.
Но слова эти не утешили Башира. Тогда слепой рыбак Абдалла прокричал:
— Ты, у которого зрячие глаза! Не теряй надежды однажды вновь увидеть то, к чему прикипел душой! Я уже как-то говорил тебе это — и был прав. А теперь говорю вновь.
Но Башир оставался глух и к его словам.
В этот миг какой-то человёк, очень худой, смуглый, с обветренной кожей, поднялся из толпы. Его горящие глаза были прикрыты чалмой, намотанной так, как обычно носят фанатики даркава. И человек этот сказал Баширу:
— Знай же, вольнолюбивый горбун, что Сауд еще не успел покинуть зону Танжера, как его встретила группа наших всадников и взяла с собой. Они уходили очень быстро, и у них наверняка не было возможности возиться с ослом. Так что его, по всей видимости, подобрал какой-нибудь крестьянин.
— Аллах великий! Аллах милосердный! — что было мочи прокричал Башир.
Так он и стоял, обратив взор к небу, пока те, кто его слушал, делясь впечатлениями, медленно расходились — каждый по своим делам.
Истории, что рассказывал на Большом базаре горбун Башир, пользовались огромным успехом. Когда настал черед нового повествования, слушателей собралось так много, что те, кто находился в последних рядах, желая видеть рассказчика, вынуждены были стоять.
И Башир начал так:
— Мой друг рыжеусый Флаэрти как-то раз привел меня в порт встречать госпожу Элен — молодую, красивую и немного шальную американку, которой — помните, друзья мои? — я преподнес в «Маршико» охапку цветов. Она еще пожелала взять меня к себе, а потом обручилась с беднягой Абд аль-Меджидом Шакрафом, прельстившись его роскошными одеяниями. С тех пор как госпожа Элен привезла меня из Эль-Ксар-эль-Кебира в Танжер, я с нею не виделся. Сев в одно прекрасное утро на судно, отправлявшееся в Альхесирас, — просто так, ради прогулки, — она исчезла, и в течение многих недель о ней не было ни слуху ни духу. И вот накануне мой друг Флаэрти получил наконец телеграмму: госпожа Элен сообщала о своем возвращении.
Судно должно было причалить через полчаса. А пока мы отправились в кофейню при таможне, где Флаэрти по обыкновению затеял партию в домино с господином Рибоделем, старым и мудрым французом, живущим в Танжере уже более полувека. Господин Рибодель, как всегда в таких случаях, принялся без остановки говорить, продолжая при этом выкладывать костяшки.
