Роальд ДАЛЬ
АФРИКАНСКАЯ ИСТОРИЯ
Перевод А. Колотова
Англия вступила в войну в сентябре тысяча девятьсот тридцать девятого года. Жители Британских островов узнали об этом немедленно, в колониях через несколько минут. Размеренная мирная жизнь кончилась.
В Британской Восточной Африке, в Кении, жил молодой человек. Он был охотником, любил бродить по ущельям и по долинам, любил прохладные ночи на склонах Килиманджаро. Он, как и все, узнал, что началась война, и для него тоже пришел конец прежней жизни. Он пересек страну, добрался до Найроби, записался в Королевский воздушный флот и попросил выучить его на пилота. Он научился летать на маленьком самолетике "тайгер-мот" и оказался хорошим летчиком.
Через месяц он чуть не попал под трибунал за то, что, поднявшись в воздух, занялся вопреки приказу не отработкой "бочек" и "петель", а полетел в направлении Накуру посмотреть диких животных, пасшихся на равнине. По дороге ему показалось, что он увидал черную антилопу. Черные антилопы встречаются крайне редко. Он сбросил высоту, высунулся из кабины влево и не заметил, что справа стоял жираф. Правое крыло ударило жирафа по шее и срезало ему голову, так низко летел наш герой. Крыло было повреждено, но он все же дотянул до Найроби и, повторяю, едва не угодил под суд военного трибунала, потому что можно было бы, конечно, сказать, что, мол, столкнулся в воздухе с большой птицей, но что тут докажешь, если к крылу и стойкам прилипла жирафья шерсть с клочками жирафьей шкуры.
Через полтора месяца его выпустили в первый самостоятельный полет. Он должен был лететь в Элдорет, крохотный городок на высоте восьми тысяч футов, и снова ему не повезло. В полете отказал двигатель, вода попала в топливные баки. Но он не потерял головы и, не повредив самолета, безукоризненно совершил вынужденную посадку неподалеку от одиноко стоявшей на горной поляне хижины. Признаков другого жилья вблизи не было. Места там пустынные.
Он подошел к хижине и в ней нашел старика, который жил тем, что возделывал ямс на небольшом огороде да еще держал несколько темно-желтых цыплят и черную корову. Старик был к нему добр. Он дал ему молока, еды, место для ночлега, и юноша провел с ним два дня и две ночи, пока его не обнаружил поисковый самолет из Найроби. Спасатели выяснили, в чем дело, и вскоре доставили ему чистый бензин, чтобы он мог взлететь и вернуться. В течение этих двух дней одинокий старик, который по многу месяцев жил, не видя человеческого лица, был рад его обществу и возможности поболтать. Он без конца говорил, а летчик слушал. Старик рассказывал ему про одинокую жизнь, про то, как львы ночью подходят близко, про озорного слона, живущего за холмом, про жаркие дни и как наступает тишина в знобкую полночь.
В конце второго дня, вечером, старик заговорил о себе. Он рассказал длинную, странную историю, и летчику казалось, что он словно снимал с плеч тяжкий груз. Кончив, старик сказал, что он об этом никогда и никому не рассказывал и уже не расскажет. История была такой необычной, что летчик поспешил записать ее сразу, как только долетел до Найроби. Он записал ее не дословно, а от третьего лица и сделал старика действующим лицом рассказа. Так вышло лучше. Раньше он никогда не писал, поэтом неудивительно, что он допустил огрехи. Он ведь не знал ни одного фокуса из тех, что проделывают писатели со словами, как живописцы с красками, и все же, когда он отложил карандаш и пошел в буфет выпить пива, в его блокноте остался рассказ необычный и яркий.
А через две недели, после того как он в тренировочном полете разбился, мы обнаружили блокнот в его чемодане. Родственников, по-видимому, у него не было, и на правах друга я взял рукопись себе и ее хранил.
Вот она перед вами.
* * *
Старик вышел из дому на солнцепек и постоял, опираясь на палку, чтобы глаза привыкли к яркому свету. Ему что-то послышалось, и он внимательно вслушивался в тишину.
Он был невысок, толст и очень стар. Ему был далеко за семьдесят, а выглядел он на все восемьдесят пять. Ревматизм изуродовал, согнул, скособочил его. Лицо заросло серой щетиной, при разговоре у него двигалась только одна половина рта, вторая не шевелилась. На голове он, не снимая, носил грязный пробковый шлем.
Он стоял возле дома, щурился и напряженно слушал.
Вот опять. Голова старика дернулась, он повернулся к маленькой бревенчатой хижине, стоявшей ярдах в ста на лугу. Сомнений не оставалось, это был собачий лай, тонкое свербящее тявканье, которое собаки издают от неожиданной боли или при встрече с опасностью. Лай повторился еще дважды, но уже скорее не лай, а тонкий отчаянный визг. Визг стал выше, пронзительнее, словно исторгался из глубины собачьей души.
Старик повернулся и быстро захромал к хижине, служившей жилищем Джадсону. Он подошел, распахнул дверь и вошел.
