Недавно я побывал там впервые за много лет. Фасад удивил меня своей невзрачностью, я помнил иначе. Но главное разочарование ожидало внутри: за эти годы блеск острова Виктория превратился в обветшалость Макоко. Все было обшарпанное, износившееся, все нуждалось в ремонте. Хозяин, сильно постаревший, сидел за барной стойкой так же, как раньше, и так же глазел в огромный настенный экран, как будто не вставал со своего места все эти годы. Вид у него был неряшливый и заспанный, как у опустившегося Шулепы из трифоновского «Дома на набережной». Может, все дело в освещении? Он, казалось, экономил на электричестве, и вместо китчеватых лампочек и огоньков, которые круглосуточно горели тут прежде, в баре царила подвальная темнота. Было неуютно. Я решил не задерживаться, заказал навынос. Когда принесли мешки с едой, я попросил добавить к заказу две бутылки пальмового вина. Официантка положила бутылки в пакет, потом, подумав, во второй пакет. Хозяин, делая над собой усилие, оторвался от экрана и, устало поглядев на меня, сказал: «А я как раз хотел ей посоветовать положить ваши бутылки в два пакета. Так надежней». Много лет назад он участвовал в наших дискуссиях с Олумуйвой, но сейчас меня не узнал, и я не стал ему напоминать. Глядя на него, я почему-то вспомнил Огуннайке, о котором не думал уже много лет. Так бывает: встретив одного человека из далекого прошлого, вспоминаешь о другом, хотя эти двое вроде бы никак не связаны. Придя домой, я опять залез в Гугл и на сей раз нашел подтверждение своей догадке: профессор Клетус Огуннайке умер почти десять лет назад.
По мере того как мы продвигаемся вглубь континента, от Ганы до Нигерии, из Нигерии в Камерун, по направлению к конрадовскому «сердцу тьмы» — или найполовской «излучине реки», запахи вездесущего деревенского базара становятся все более диковинными: пахнет травами и кореньями из центроафриканских джунглей. Если эфиопская и марокканская кухни имеют ресторанные представительства по всему свету, то о камерунской кухне знают разве что те, кого судьба забросила в Дуалу, Яунде или камерунскую общину в Америке — туда, где из распахнутых дверей и разбитых окон доносится счастливая макосса[363]. Я жил в одном из таких мест, и диковинные запахи «ачу» и «мбонго чоби» мне знакомы, потому что камерунская кухня — это Рождество в Бриджпорте, в гостях у сестер Маигари, моих соседок по ординаторскому общежитию госпиталя Сент-Винсент.
Бриджпорт, с которым у меня столько связано, кажется теперь дальше, чем Дуала и Яунде вместе взятые. Но память, разбуженная обонянием, уже начала свой осторожный процесс восстановления с этого снимка: Рождество, сестры Маигари… Одна из них, Морин, была моей сверстницей по ординатуре, а другая, Жоэль, еще только готовилась стать ординатором, не разгибая спины над учебниками. Через несколько месяцев ей предстояло сдавать экзамены для врачей-иностранцев. Эта Жоэль была, кажется, в меня влюблена, а я регулярно наведывался к ним в гости, делая вид, что не замечаю ее томных взглядов. Морин сухо кивала и уходила в свою комнату. Жоэль извинялась за то, что ее сестра — такая бука, просила не обращать внимания и чувствовать себя как дома, щебетала, потчевала меня всякими «Сameroonian delicacies» (слово «delicacy» она коверкала, произносила «деликэ́йси» — с ударением на «э»).
После ужина я помогал ей с подготовкой к экзаменам и потом предъявлял это репетиторство в качестве защиты на суде, который периодически устраивала мне моя совесть. Я-де не просто так столовался у них, играя чувствами Жоэль, а поступал по-дружески, по-добрососедски. Но судья слишком хорошо знал обвиняемого, чтобы поверить таким аргументам. В конце концов я пообещал себе прекратить или, по крайней мере, сократить эти визиты, сколько бы меня ни звали. Хватит морочить девушке голову, гордясь при этом своей выдержкой (мол, ни разу не вышел за рамки благопристойности). Хватит и самобичевания, возводящего Жоэль на пьедестал добродетели; не будь я таким эгоистом, мог бы заметить, что и она далеко не ангел. Вспомнить хотя бы историю про косички. Эта глупейшая история, которую уже год как мусолили мои товарищи по ординатуре, звучала так: однажды, пригласив в гости нашу общую приятельницу Нану, Жоэль предложила заплести ей косички по последней африканской моде, а когда заплела, неожиданно потребовала с гостьи сто пятьдесят долларов за проделанную работу. Если верить подобным сплетням, тогда дружеская щедрость Жоэль по отношению ко мне должна настораживать; если же верить в то, что Жоэль чиста и бескорыстна, тогда — тем более не по себе.
