Агасфер. Чужое лицо полностью

Это было хорошее, теплое письмо любящей женщины, написанное торопливым полудетским почерком, со строчками, набегающими друг на друга и круто сваливающимися вниз на правом краю листа. Настенька писала, что малыш у нее под сердцем часто будит ее по ночам своими толчками и шевелением. И что каждый раз, проснувшись от этих толчков, она вспоминает о муже. А утром непременно посылает кого-нибудь из гостиницы на телеграф – в надежде получить от любимого весточку. И что, получив такую весточку, она громко читает ее для малыша и прислушивается к его «ответам».

Ее по-прежнему часто навещают доктор и господин Даттан. Приносят все, что она ни пожелает, и отказываются брать деньги за фрукты и сладости. Акушерка называет срок родов между 15 и 20 октября. Она и ждет, и боится одновременно: говорят, что дети выходят на свет очень больно для своих мамочек. А иногда и убивают их своим появлением на свет. Она, конечно, не думает, что их малыш такой недобрый, но все-таки было б лучше, если б ее Мишенька был рядом…

Вздохнув, Агасфер сложил письмо и вскрыл второй конверт, с гербом компании «Семенов, Демби и К°»

«Здравствуй, душа моя, любезный Компаньон господин барон фон Берг! Не хочу ходить вокруг да около, передавать приветы и спрашивать о погоде. Начну с главного: дело вроде поворачивается к войне с япошками. Форты устанавливают новые орудия, все последние эшелоны приходят только со снарядами. А самое главное – гражданские япошки, как крысы, побежали из Владивостока. Закрываются конторы с японским капиталом, прекратил работу филиал японского банка. Продают все задешево, а не могут продать – просто бросают. Вот я и думаю, любезный Компаньон мой, – не поторопились ли мы с нашей фабрикой для рыбных консервов? Построить, вложить денежки, а потом всего лишиться – не обидно ли будет? Я тут разведать насчет войны ничего не могу – военные как сдурели. Как ни спросишь – паникером обзовут. Может, у вас там, на острове Сахалине, что пояснее слышно? Ежели что, грузи ты за ради бога ящики обратно на пароход вместе с инженерами и вези сюда. А вдруг начнется, я смогу отправить оборудование в такую глухомань, что ни один косорылый не найдет! Хотя и самому не верится, что эти безумные азияты поднимут меч на Великую Русь! В обчем, смотрите там сами, господин Берг, и принимайте решение! Демби-то что? Он сунет свою волынку в мешок и юркнет в Нагасаки. Его не тронут. А мы с вами, дорогой господин Компаньон, можем и пострадать. Особенно ты, душа моя! Остаюсь при сем другом, товарищем и компаньоном – Яков Семенов, коммерсант».

(май 1889 г., о. Сахалин)

Взяв фонарь, Сонька пошла в сараюшку, где продолжала биться закрытая в подполе Шурка-Гренадерша. Откинула мешки, которыми было завалено творило погреба, отошла подальше, держа за спиной револьвер, взятый у Никитина.

– Слышь, Шурка, выходи! Я одна! Только давай без глупостей: сама во всем виновата! И вилы свои там оставь, никто тебя не тронет – слово варнацкое даю!

Шум в подполе прекратился. Немного погодя, творило чуть приподнялось: Шурка изучала обстановку. Потом столь же тихо творило опустилось и снова распахнулось – на сей раз настежь, с грохотом. Сонька и опомниться не успела, как Шурка в каком-то непостижимом прыжке выскочила наружу, тыча во все стороны вилами.

– Шурка! – Сонька выхватила из-за спины револьвер. – Успокойся! Я одна, говорю! Слово тебе дала…