Писарь выкликает «очередника», и тот, сняв рубаху, подходит к доктору. Перлишин слушает его грудь и спину, заглядывает в рот, задает дежурные вопросы:
– Болен?
– Никак нет!
– На сердце не жалуешься?
– А чего на него жаловаться…
Доктор снова садится на стул, перекладывает какие-то бумажки – чтобы не смотреть.
Пока палач работает лозой, надзиратель со своего места глядит, из стакана в оловянном подстаканнике отхлебывает нечто желто-коричневое. Не чай, разумеется, – водку, подкрашенную чаем. Все про это знают, включая смотрителя. Встанет надзиратель, только когда очередь до плети дойдет: плеть – дело серьезное.
Сема Блоха со своего табурета тянет шею, высматривает в толпе зрителей Соньку. А ее нет… Почему нет? Об этом только Комлев знает…
Вот и до Блохи очередь дошла. Он встает, прислоняет к стенке палку, на которую опирался, снимает рубаху. Но доктор спорит со смотрителем, сует ему какую-то бумагу. Смотритель Тирбах козыряет другой бумагой, видимо, более весомой. Пожав плечами, доктор подходит к Блохе. Задает вопросы, получает ответы. Жалоб нет, и Перлишин отступает. Сема переходит в ведение палача, садится на скамью-«кобылу». Комлев достает из застекленного ящичка плеть, внимательно ее осматривает, делает пару пробных взмахов и делает Блохе знак: ложись!
Пока надзиратель далеко, Сема Блоха кивает, чтобы Комлев подошел поближе. Тихо спрашивает:
– Слышь, Комлев, заступился за меня кто-нибудь? Сонька приходила к тебе?
– Приходила, как не прийти! Ты рубаху сымай, штаны спускай и ложись!
Блоха, перекрестившись, ложится на живот, обхватывает «кобылу» руками. Комлев для чего-то проводит рукой по его спине, отчего Семен вздрагивает.
Надзиратель, отхлебнув из своего стакана, тяжело поднимается и становится с другой стороны скамьи, кивает палачу: начинай!
– Ну, поддержись! – гаркает Комлев свою традиционную присказку, перехватывает короткую рукоятку плети, и, чуть присев, наносит первый удар.
Удар такой, что надзиратель поспешно отступает, хватается за щеку, смотрит на брызги крови и поспешно вытирает руку о форменные штаны. А Комлев продолжает работать плетью. Со второго удара Сема Блоха закусывает руку, глухо мычит. С третьего – кричит во весь голос так, что зрители замолкают. Это уже не развлечение – убийство…
Палач кладет плеть в плеть, со спины Семы свисают клочья кожи, под «кобылой» появляется лужица крови. Девятый удар разрывает мышцы до ребер, и выгнувшийся было Семен перестает кричать, затихает.
– Прекратить! – кричит доктор. – Немедленно прекратить!
Он поднимает веко Семена, подносит к его лицу банку с нашатырем. Тот со стоном открывает глаза, бессмысленно смотрит на стенку.
– Ты что делаешь? Что делаешь, скотина? – обрушивается доктор на Комлева. – Ты же убиваешь его!
Комлев пожимает плечами, глядит на свое прямое начальство – надзирателя. Тот молчит, только покашливает в кулак.
– Отойдите, господин доктор! – кричит со своего места смотритель. – Кожа, видать, у негодяя тонкая – палач-то при чем? Он долг свой выполняет! Комлев! Наказуемый в сознании?
– Так точно, ваш-бродь! Мыграет глазами, ваш-бродь!
– Продолжить экзекуцию!
В мертвой тишине подает голос и человек на «кобыле»:
– Давай, Комлев! «Ласкай» меня! Ну, не тяни!
Экзекуция продолжается. Еще семь плетей, и Блоха снова теряет сознание.
– Доктор! Где ваш нашатырь?
Смотритель подзывает Комлева:
– Ты, брат, нынче что-то свиреп очень! – хрипло шепчет он. – Полегче давай, слышь?
Через пять ударов – снова спасительный омут беспамятства для жертвы. Доктор срывается с места, грозит палачу кулаком.
Перлишин пытается прослушать сердце жертвы со спины, но только перепачкался в крови. Арестанты, сбившись в угол, притихли, Комлева никто больше не бодрит.
– У наказуемого сердечные перебои! – делает заключение доктор. – Требую немедленно остановить казнь!
Смотритель колеблется, спрашивает у Комлева: сколько дал уже?
– Двадцать восемь плетей, ваш-бродь! Менее половины осталось!
Перлишин садится на пол рядом с «кобылой», берет голову жертвы руками. Встретившись с Семеном глазами, раздельно и довольно громко говорит:
– У тебя сердце больное? Я тебя правильно понял? Господа, у него больное сердце! Экзекуцию прекращаем!
И вдруг в тишине слышится хрип жертвы:
– Комлев, продолжай! Только не останавливайся больше! Никого не слушай, жарь! Надзиратель поднимает доктора с пола, отводит в сторону:
– Слышите, господин доктор? Не мучьте вы больше его! Ему же легче будет, в беспамятстве-то! Не останавливайте Комлева больше!
Усадив доктора, машет рукой палачу.
На 35-м ударе Тирбах, мельком взглянув на спину наказанного, более схожую с тушей на скотобойне, громко объявил:
– Сорок! Все! Наказанного в лазарет! Все свободны! Все – вон! – Он кричит уже в голос. – Комлев, ко мне! Дверь запри!
Оставшись наедине с Комлевым, Тирбах схватил его за грудки, сильно встряхнул:
– Ты чего это сегодня, с-с-скотина? Сам на «кобылу» захотел?!
Комлев, с прежним равнодушием глядя начальству в лицо, попытался пожать плечами:
– Обнакновенно порол, ваш-бродь! Как всегда! Кто ж знал, что наказуемый таким хлипким окажется?
