Кроме того, надо сознаться к чести Франции, что судьи, столь же плохо оплачиваемые, как и военные, - люди образованные: человечные, безукоризненные и независимые; они добросовестно относятся к своему полезному и важному делу; более чем какая-либо другая корпорация они могут и умеют милосердно оценить беспредельные бедствия и невзгоды трудящихся классов общества, с которыми они так часто соприкасаются (*16). Поэтому, как бы ни были широки полномочия, которые можно было бы предоставить членам суда в определении случаев _морального залога_, эти полномочия следует допустить, так как моральный залог - это единственное, что может дать честный и нуждающийся человек.
Наконец, если те люди, которые создают законы и управляют нами, настолько презирают народ, что с оскорбительным недоверием отвергнут вносимое нами предложение, то нельзя ли по крайней мере понизить _минимум залога до той цифры, которая будет доступна для тех, кому так необходимо избегнуть жестокостей предварительного заключения?_ Нельзя ли принять за норму месячный заработок среднего ремесленника, - например, _восемьдесят франков_? Конечно, сумма эта все-таки непомерно высока, но с помощью друзей, ломбарда и маленького аванса восемьдесят франков найдутся, правда, редко, но по крайней мере несколько семей будут вырваны из когтей нищеты.
Высказав это, мы перейдем к семье Дагобера, попавшей, благодаря аресту Агриколя, в отчаянное положение.
Тревога Франсуазы все более и более возрастала, чем больше она раздумывала о том, что случилось. Включая дочерей генерала Симона, четыре человека остались вовсе без пропитания. Но, главное, добрую мать мучила мысль, как должен страдать ее сын, думая о семье.
В эту минуту в дверь постучали.
- Кто там? - спросила Франсуаза.
- Это я, госпожа Франсуаза... Я... папаша Лорио.
- Войдите, - отвечала жена Дагобера.
Красильщик, исполнявший должность привратника, показался на пороге комнаты. Вместо ярко-зеленого цвета его руки блистали сегодня великолепной лиловой краской.
- Госпожа Франсуаза, - сказал он, - вот вам письмо... Его принес подавальщик святой воды из церкви Сен-Мерри; он говорит, что это от аббата Дюбуа и весьма спешное...
- Письмо от моего духовника? - сказала Франсуаза с удивлением. Благодарствуйте, папаша Лорио.
- Вам ничего не нужно, госпожа Франсуаза?
- Нет, папаша Лорио.
- Мое почтение, господа!
И красильщик вышел.
- Горбунья, прочти-ка мне письмо, пожалуйста, - обратилась к девушке Франсуаза, видимо, встревоженная посланием.
- Извольте.
И молодая девушка прочла следующее:
"Дорогая госпожа Бодуэн!
Обыкновенно я исповедываю вас по вторникам и субботам. Но в этот раз я занят завтра и в субботу. Если вы не желаете отложить на целую неделю исповедь, то приходите сегодня утром, как можно раньше".
- Ждать неделю. Господи! - воскликнула жена солдата. - Увы, мне необходимо пойти сегодня же в церковь, несмотря на горе и волнение, в каком я нахожусь! - Затем, обратясь к сиротам, она прибавила: - Господь услышал, милые девочки, мои молитвы, которые я возносила за вас, и дает мне возможность сегодня же посоветоваться с достойным и святым человеком о тех опасностях, которым вы по неведению подвергаетесь... Бедные, невинные существа, без вины виноватые!.. Бог свидетель, что у меня о вас сердце болит не меньше, чем о сыне...
Сестры испуганно переглянулись. Они все же не могли понять, почему состояние их души внушало такие опасения жене Дагобера.
Последняя, обращаясь к Горбунье, сказала:
- Милая Горбунья, окажи мне еще одну услугу.
- Приказывайте, госпожа Франсуаза.
- Мой муж, уезжая в Шартр, захватил недельный заработок Агриколя. Больше денег в доме не было, и у бедного сына, верно, нет ни гроша в кармане... Между тем в тюрьме ему деньги могут понадобиться... Поэтому возьми мои серебряные вещи, две пары запасных простыней... шелковую шаль, которую Агриколь подарил мне к именинам, и снеси все это в ломбард... Я постараюсь узнать, в какую тюрьму его отвезли, и пошлю ему половину вырученных денег... а на остальные будем жить, пока не вернется муж... Не знаю, что мы будем делать, когда он вернется!.. Какой для него удар!.. и кроме удара... нищета, если сын в тюрьме... и я еще к тому же потеряла зрение... Господи ты мой Боже!.. - воскликнула несчастная мать с горьким отчаянием, - за что ты меня так наказываешь? Я, кажется, делала все, чтобы заслужить твою милость!.. если не для себя, то хоть для моих близких. Затем, раскаявшись в невольном протесте, она прибавила: - Нет, нет! Господи, я должна принять все, что ты ниспосылаешь! Прости мне эту жалобу, но наказывай меня одну!..
- Успокойтесь, госпожа Франсуаза, Агриколь невиновен, его не могут задержать надолго, - сказала Горбунья.
- Я думаю, кроме того, - продолжала Франсуаза, - что, если ты пойдешь в ломбард... ты потеряешь много времени, бедняжка!
- Ночью нагоню... госпожа Франсуаза... Разве я смогу заснуть, зная о вашем горе? Работа меня развлечет.
- А освещение-то чего стоит!
- Не беспокойтесь... у меня есть небольшой задел, - солгала бедная девушка.
