Бедная женщина упала на колени и сложила руки; по слабому движению ее губ можно было догадаться, что она молится... Дагобер стоял совсем ошеломленный. Голова у него кружилась, мысли путались. Все, что с ним случилось, казалось ему совершенно непонятным, так что он не скоро мог с собой справиться, а главное уразуметь, как это его жена, этот ангел доброты, жизнь которой была сплошным самоотвержением, его жена, знавшая, чем для него были дочери маршала Симона, могла ему сказать: "Не спрашивай, что с этими девушками... Я не могу тебе ответить". Самый сильный, самый здравый ум поколебался бы в таких поразительных, необъяснимых обстоятельствах. Успокоившись немного, Дагобер смог взглянуть на вещи несколько более хладнокровно и пришел к такому разумному выводу: "Кроме моей жены, никто не может открыть мне эту непостижимую тайну... я не хочу ее тиранить или убивать... Значит, надо найти возможность заставить ее говорить, а для этого необходимо сдержаться".
Солдат сел; он указал на другой стул жене, все еще продолжавшей оставаться на коленях, и сказал ей:
- Сядь!
Франсуаза послушно поднялась и села.
- Слушай, жена, - начал Дагобер отрывистым, взволнованным голосом, причем в повышении и понижении его тона чувствовалось, какое жгучее нетерпение приходилось старику сдерживать, - ты должна же понять, что так остаться не может... Ты знаешь, что бить я тебя не могу... Сейчас я вспылил, не выдержал... Но прости меня за этот невольный порыв... Больше ничего подобного не повторится... будь уверена. Но, посуди сама, должен же я знать, где девочки... Ведь они мне поручены матерью... Неужели я затем вез их из Сибири, чтобы услыхать от тебя: "Не спрашивай... я не могу тебе открыть, что с ними сталось!" Согласись, что это не объяснение! Ну, вдруг, сейчас войдет маршал Симон и спросит меня: "Где мои дети, Дагобер?"... Что я ему отвечу? Видишь... я теперь спокоен... Но поставь себя на мое место... Ну, что я ему отвечу?.. А?.. Да говори же!.. Ну... говори!
- Увы, друг мой!..
- Эх! - сказал солдат, вытирая лоб, на котором жилы вздулись, точно готовые лопнуть. - Не до вздохов теперь! Что же я должен буду отвечать маршалу?
- Обвиняй меня... я все перенесу...
- Что же ты ответишь?
- Я ему скажу, что ты поручил мне его дочерей, ушел по делу, а возвратившись не нашел их дома и что я не могла ответить, где они!..
- Вот как! И, ты думаешь, маршал этим удовольствуется? - спросил солдат, руки которого, лежавшие на коленях, начали судорожно сжиматься в кулаки.
- К несчастью, больше я не могу ему сообщить ничего... ни тебе... ни ему... хоть вы меня убейте!
Дагобер вскочил со стула. В ответе Франсуазы звучала все та же кроткая и непоколебимая решимость. Старик окончательно потерял терпение и, боясь дать волю своему гневу, так как это не повело бы ни к чему, бросился к окну, раскрыл его и выставил голову, чтобы немножко освежиться. Холод его успокоил, и он снова через несколько минут вернулся к жене и сел подле нее. Франсуаза, вся в слезах, с отчаянием устремила взоры на распятие, думая, что и ей выпало теперь нести тяжелый крест.
Дагобер продолжал:
- Насколько я могу судить по твоему тону, их здоровью ничто не угрожает? Ничего с ними не случилось?
- О, нет! На это я могу ответить; они, слава Богу, совершенно здоровы...
- Они одни ушли?
- Не спрашивай... я не могу отвечать...
- Увел их кто-нибудь?
- Оставь, мой друг, свои расспросы... я не могу...
- Вернутся они сюда?
- Не знаю...
Дагобер снова вскочил со стула и, снова сделав несколько шагов, овладел собой и вернулся к жене.
- Я только одного не могу понять, - сказал он Франсуазе: - Какой тебе интерес скрывать все это от меня? Почему ты отказываешься все мне рассказать?
- Я не могу поступить иначе!
- Надеюсь, что ты переменишь свое мнение, когда я тебе открою одну вещь, - взволнованным голосом продолжал Дагобер: - Если эти девочки не будут мне возвращены накануне 13 февраля, - а до этого числа недалеко, то я стану для дочерей маршала Симона вором и грабителем... слышишь: грабителем! - И с раздирающим душу воплем, отозвавшимся страшной болью в сердце Франсуазы, он прибавил: - Выйдет, что я обокрал этих детей... Это я-то, который употребил невероятные усилия, чтобы к сроку привезти их в Париж!.. Ты не знаешь, что пришлось мне вынести за эту долгую дорогу... сколько забот... тревог... Не легко мне было... возиться с двумя молоденькими девушками... Только любовь к ним и преданность меня выручали... Я ждал за все это только одной награды... я хотел сказать их отцу: "Вот они, ваши девочки!"...
Голос Дагобера прервался; за вспышкой гнева последовали горькие слезы. Солдат заплакал.
При виде слез, струившихся по седым усам старого воина, Франсуаза почувствовала, что она начинает колебаться в своем решении, но, вспомнив о словах духовника, о своей клятве, о том, что дело связано со спасением душ бедных сироток, она мысленно упрекнула себя в готовности поддаться искушению, за которое ее строго бы осудил аббат Дюбуа.
Она только робко спросила:
- Почему же тебя могут обвинить в ограблении этих девушек, как ты уверяешь?
