- Кто же дал вам такое смешное и варварское приказание? - спросил разочарованный писец.
- Мой отец, месье.
- Такое отношение к последней воле отца достойно уважения, но неужели вы, такой добрый человек, такой превосходный, такой достойный хранитель, разливался писец, - неужели вы не позволите нам хоть одним глазком взглянуть за дверь, хоть в щелочку?
- Да, месье, только одним глазком! - поддержали умоляющим тоном братья _штукатурной лопатки_.
- Очень сожалею, что должен вам отказать, - продолжал Самюэль, - но я отворю эту дверь только тогда, когда останусь один.
Каменщики, видя, что старик непоколебим, решили уйти, хотя и с большой неохотой, но писец не желал уступать и заявил:
- Я должен ждать патрона и не уйду из этого дома, пока он не придет... Мало ли зачем я могу ему понадобиться... Итак, достойный старец, как вам угодно, но я остаюсь...
Писца прервали крики его хозяина, который звал его с озабоченным видом из глубины двора:
- Господин Пистон... Скорее!.. Господин Пистон... скорее сюда!..
- Какого черта ему нужно? - раздраженно воскликнул писец. - И понадобился же я ему именно в самый интересный момент, когда можно что-нибудь увидеть!
- Господин Пистон! - слышалось все ближе и ближе. - Господин Пистон, вы меня не слышите, что ли?
Пока Самюэль провожал каменщиков, писец увидал за поворотом из-за кроны деревьев своего хозяина, который с сильно озабоченным видом и даже без шапки бежал его отыскивать. Делать было нечего: писцу пришлось спуститься с крыльца и показаться хозяину, как это ни было ему досадно.
- Позвольте, месье, - сказал месье Дюмениль, - что это значит: я должен целый час кричать вас во все горло?
- Я... не слыхал, месье, - отвечал г-н Пистон.
- Оглохли вы, что ли?.. Есть с вами деньги?
- Да, месье, - отвечал с изумлением г-н Пистон.
- Так бегите скорее в ближайшую лавочку и принесите мне три или четыре больших листа гербовой бумаги для совершения акта... Да поторопитесь... Дело спешное.
- Хорошо, месье, - пробормотал писец, с отчаянием взглянув на интриговавшую его дверь.
- Ну, попроворнее, господин Пистон.
- Я не знаю, месье, где здесь искать гербовую бумагу.
- Вот сторож, - сказал господин Дюмениль. - Спросите его.
Действительно, проводив каменщиков, Самюэль возвращался назад.
- Где здесь можно достать гербовой бумаги? - спросил его нотариус.
- А рядам, месье, - отвечал Самюэль, - в табачной лавочке, дом N_17.
- Слышите, господин Пистон, - сказал нотариус писцу, - в табачной лавочке, N_17. Бегите же скорее: надо совершить акт раньше чтения завещания, а времени осталось немного.
- Хорошо, месье... я потороплюсь, - с досадой отвечал писец и последовал за хозяином, спешившим вернуться в комнату, где его ждали иезуиты и Габриель.
В это время Самюэль поднялся на крыльцо и приблизился к двери, освобожденной от камней, железа и свинца. С глубоким волнением отыскал старик в связке нужный ключ и, вложив его в замок, отпер и открыл дверь.
В лицо ему сразу ударила струя холодного, сырого воздуха, напоминавшего воздух внезапно открытого погреба. Заперев за собой дверь на два поворота ключа, Самюэль вошел в вестибюль, освещенный окошечком в форме трилистника, помещавшимся над дверью; от времени стекла утратили прозрачность и казались матовыми. Вестибюль, выложенный белыми и черными мраморными косоугольными плитами, был весьма просторен, и звуки раздавались в нем чрезвычайно гулко. Из вестибюля на второй этаж вела широкая лестница. На гладких стенах не видно было и признаков сырости, а железные перила нигде не заржавели. Перила у первой ступеньки были прикреплены к серой гранитной колонне, на которой стояла черная мраморная статуя негра, державшего факел. Статуя эта производила странное впечатление: зрачки глаз были сделаны из белого мрамора.
Тяжелые шаги еврея отдавались под высоким куполом вестибюля. Внук Исаака Самюэля меланхолически подумал о том, что, вероятно, здесь последними же отзвучали шаги его деда, запиравшего дверь дома сто пятьдесят лет тому назад. Верный друг, которому был якобы запродан этот дом господином де Реннепоном, в свою очередь передал его формальным актом деду Самюэля; последний же взял на себя заботу о нем и передал своим потомкам, как если бы дело шло о его собственном наследстве.
