- Вот он... мой дорогой брат... - сказал Агриколь господину Гарди, вот он, лучший, достойнейший из священников... Послушайте его, и вы возродитесь для счастья и надежды и будете возвращены нам. Послушайте его, и вы увидите, как он сорвет маски с обманщиков, надувающих вас ложной набожностью. Да, да, он сорвет с них личины, потому что он сам был жертвой этих негодяев. Не правда ли, Габриель?
Молодой миссионер движением руки хотел умерить возбуждение Агриколя и звучным, нежным голосом сказал господину Гарди:
- Если, сударь, вы находитесь в тяжелых обстоятельствах и вам могут понадобиться советы одного из ваших братьев во Христе, располагайте мною... Впрочем, позвольте вам заметить, что я давно испытываю к вам почтительную привязанность.
- Ко мне, господин аббат?
- Я знаю, - продолжал Габриель, - как вы были добры к моему приемному брату. Я знаю ваше поразительное великодушие по отношению к рабочим. Знаю, как они обожают и почитают вас. Пусть же сознание их благодарности и уверенность в том, что ваши поступки были угодны Богу, который радуется при виде добрых дел, служат вам наградой за все, что вы сделали, и поощрением для того добра, которое вы еще сделаете...
- Благодарю вас, господин аббат, - сказал Гарди, тронутый этими словами, так резко отличавшимися от речей аббата д'Эгриньи. - В той печали, какую я испытываю, отрадно слышать столь утешительные слова, и признаюсь, - задумчиво прибавил он, - что возвышенность и серьезность вашего характера и ваш сан придают необыкновенный вес вашим речам.
- Вот чего я боялся, - прошептал отец д'Эгриньи, который по-прежнему находился около отверстия, внимательно смотрел и слушал, навострив уши. Габриель может вывести господина Гарди из апатии и вернуть его к деятельной жизни.
- Этого я не боюсь, - коротко и резко возразил Роден. - Господин Гарди может забыться на минуту, но если он попытается встать на ноги, то увидит, что они у него переломаны.
- Чего же боится ваше преподобие?
- Медлительности архиепископа.
- На что же вы надеетесь?..
Роден, внимание которого было вновь возбуждено, опять прервал знаком отца д'Эгриньи, который немедленно замолчал.
Господин Гарди размышлял о словах Габриеля, и потому в комнате воцарилась тишина.
В это время Агриколь машинально устремил взгляд на мрачные изречения, развешанные по стенам комнаты. Прочитав некоторые из них, он взял Габриеля за руку и с выразительным жестом воскликнул:
- Брат! Прочти это, и ты поймешь все... Кто не впал бы в отчаяние, если бы его оставили в одиночестве с такими безотрадными мыслями?.. Так можно дойти и до самоубийства! Это бессовестно... ужасно... это просто нравственное убийство! - возмущенно добавил ремесленник.
- Вы очень молоды, друг мой, - возразил господин Гарди, грустно покачав головой. - Вы были всегда счастливы... не испытали разочарований... вам могут показаться ложными эти изречения... Но увы! Для меня... да и для большинства людей, они более чем справедливы! Все на этом свете - тлен, горе и страдание... потому что человек рожден для страдания... Не правда ли, господин аббат? - обратился он к Габриелю.
Габриель бросил взгляд на указанные ему кузнецом изречения и не смог сдержать горькую улыбку, отлично понимая отвратительный расчет, который продиктовал иезуитам выбор этих изречений. Поэтому он поспешил ответить господину Гарди взволнованным голосом:
- О нет! Далеко не все на этом свете тлен, обман, страдание, разочарование и суета... Нет, человек родится не для того, чтобы страдать. Бог в своей отеческой доброте совсем не желает, чтобы человек, которого он создал для счастья и любви в этом мире, вечно страдал...
- Слышите... господин Гарди... слышите, что он говорит? - волновался кузнец. - А ведь он тоже священник... Но он истинный пастырь... он не согласен с ними...
- Увы, господин аббат, - сказал господин Гарди. - Однако эти изречения и правила взяты из книги, которую ставят почти наравне со Священным Писанием.
- И этой книгой можно злоупотреблять, как и всяким человеческим творением! - возразил Габриель. - Она написана, чтобы закрепостить бедных монахов в их самоотречении, одиночестве, слепом повиновении и в их праздной, бесплодной жизни. Поэтому, проповедуя равнодушие ко всем, презрение к себе, недоверие к своим братьям, унизительное рабство, эта книга в утешение уверяла несчастных, что все муки этой жизни угодны Спасителю, так же как и жизнь, которую им навязывали и которая во всем противоречит вечным воззрениям Бога на человечество...
- Но тогда эта книга еще ужаснее, чем я ее находил! - воскликнул господин Гарди.
- Богохульство! Нечестие! - продолжал Габриель. Он не в силах был сдерживать долее свое негодование. - Осмеливаться прославлять праздность, уединение, недоверие друг к другу, когда самое святое в жизни - святой труд, святая любовь к ближним, святое общение с ними...
- О! Как прекрасны, как утешительны ваши слова! - воскликнул потрясенный господин Гарди. - Но отчего же тогда на земле столько несчастных, несмотря на милосердие Творца?
