Ответа Габриеля ожидали с тревогой среди глубокой тишины; стоявшие едва осмеливались обмениваться вполголоса несколькими словами.
- Да будет благословен Бог! - воскликнул вдруг Габриель. - Сердце его бьется.
- Сердце его бьется, - повторил каменолом, повертывая голову к толпе, чтобы сообщить ей радостную весть.
- А! Сердце его бьется! - повторила почти шепотом толпа.
- Есть надежда... мы сможем его спасти, - прибавил Габриель с выражением безграничного счастья.
- Мы сможем его спасти, - повторил машинально каменолом.
- Его можно спасти, - тихо бормотала толпа.
- Скорее, скорее, - сказал снова Габриель, обращаясь к каменолому. Помогите мне, брат мой, перенесем его в соседний дом... Там ему окажут первую помощь.
Каменолом с готовностью повиновался. В то время как миссионер поднимал отца д'Эгриньи за плечи, каменолом взял это почти безжизненное тело за ноги, и они вдвоем вынесли его с хор.
При виде грозного каменолома, помогавшего молодому священнику спасать человека, которого недавно толпа преследовала криками с требованием смерти, многие почувствовали вдруг прилив жалости... Побежденные глубоким влиянием, слова и примера Габриеля, эти люди смягчились... Кончилось тем, что всякий старался предложить свои услуги.
- Господин аббат, на кресле его будет удобнее нести, чем на руках, предложила Цыбуля.
- Хотите, я пойду поищу носилки в больнице? - сказал другой из толпы.
- Господин аббат, я вас заменю: тело слишком тяжело для вас.
- Не трудитесь, пожалуйста, - прибавил один силач, почтительно приближаясь к миссионеру. - Я его понесу сам.
- Не сбегать ли мне поискать карету, господин аббат? - сказал отчаянный гамен, приподнимая свою греческую шапочку.
- Ты хорошо придумал, - сказал каменолом. - Беги скорее, малыш.
- Но сперва спроси у господина аббата, хочет ли он, чтобы ты бежал за каретой, - сказала Цыбуля.
- Это верно, - подхватил один из присутствующих. - Мы здесь в церкви, и господин аббат должен распоряжаться. Он у себя.
- Да, да, идите скорее, дитя мое, - сказал Габриель услужливому гамену.
В то время как он проходил через толпу, чей-то голос произнес:
- У меня есть бутылка с водкой; может быть, она пригодится?
- Конечно, - живо отвечал Габриель. - Давайте ее, давайте. Мы разотрем виски больного и дадим ему понюхать спирта.
- Давайте бутылку, - кричала Цыбуля, - а главное не суйте в нее нос!
Бутылка, переходя осторожно из рук в руки, в целости и сохранности дошла до Габриеля. В ожидании кареты отца д'Эгриньи посадили на стул, в то время как многие по доброй воле заботливо поддерживали иезуита, миссионер давал ему нюхать водку. Через несколько минут крепкий напиток благотворно подействовал на иезуита: он сделал несколько движений, и глубокий вздох приподнял сдавленную грудь.
- Он спасен, он будет жить, братья мои! - закричал Габриель торжествующим голосом. - Он будет жить!
- А! Тем лучше, - сказали многие голоса.
- О да! Тем лучше, братья мои, - повторил Габриель, - потому что вы, вместо того чтобы терзаться угрызениями совести, будете вспоминать о справедливом и трогательном поступке.
Говоря это, Габриель склонил колени, и все благоговейно последовали его примеру, - так были могущественны простые, убежденные слова. В эту минуту странный случай усилил величие этой сцены. Мы говорили, что за несколько минут до того, как компания каменолома вторглась в церковь, многие служители, находившиеся там, попрятались. Двое из них забрались в орган и, скрываясь в этом убежище, невидимо присутствовали при происходившей сцене. Один из них был молодой человек, которому поручено было содержать в порядке орган; он был хороший музыкант и мог на нем играть. Глубоко тронутый неожиданной развязкой этой сцены, такой трагической поначалу, молодой человек, уступая порыву при виде коленопреклоненной толпы, не мог удержаться, чтобы не сесть за орган. И тогда что-то вроде гармоничного вздоха, сперва почти неуловимого, точно испускаемого самим огромным собором, нечто нежное, как Божественное дыхание, и легкое, как дым благовонного ладана, - поднялось и растаяло в звучных сводах. Мало-помалу эти слабые и нежные аккорды, все столь же неопределенные, перешли в неизъяснимо прелестную мелодию, религиозную, меланхолическую и вместе с тем нежную, которая поднималась к небесам, как песнь благодарности и любви. Эти аккорды были сначала так слабы, так неясны, что толпа, даже не удивляясь, постепенно стала отдаваться неодолимому влиянию восхитительной гармонии. И тогда многие глаза, сухие и суровые перед тем, оросились слезами... и много ожесточенных сердец тихо забилось, отзываясь на слова, произнесенные так нежно Габриелем.
В это время отец д'Эгриньи пришел в себя... и открыл глаза... Но он подумал, что все еще находится под влиянием сна. Он потерял сознание при виде разъяренной черни, которая с проклятием и богохульством на устах преследовала его криками о смерти до самого святого храма... Иезуит вновь открыл глаза...
