- Ну, а я посмею! В эти нечестивые революционные времена торжественная кончина христианина произведет спасительное впечатление на публику. Было бы также очень кстати в случае смерти преподобного отца приготовиться к бальзамированию тела и оставить его на несколько дней на катафалке при горящих свечах, по римскому обычаю. Мой секретарь даст рисунок величественного и роскошного катафалка. По своему положению в ордене отец Роден будет иметь право на самое пышное-погребение. Необходимо приготовить до шестисот восковых свечей и до дюжины спиртовых ламп, подвешиваемых над телом и освещающих его сверху. Это произведет чудесное впечатление. Кроме того, в толпе можно будет (распространить листки с описанием набожной и аскетической жизни преподобного отца и...
Резкий стук, как бы от металлической вещи, брошенной с гневом на пол, послышался из комнаты больного и прервал прелата.
- Только бы отец Роден не услышал наш разговор о бальзамировании, монсеньор, - шепотом заметил молодой врач. - Его кровать стоит у перегородки, и там все слышно, что здесь говорится.
- Если отец Роден меня слышал, - тихо возразил кардинал, отходя на другой конец комнаты, - то это мне поможет начать с ним разговор. Но на всякий случай я продолжаю думать, что бальзамирование и выставление тела будут необходимы для действенного влияния на умы: народ сильно напуган холерою, и такие похороны произведут внушительное впечатление.
- Я позволю себе заметить вашему высокопреосвященству, что законы запрещают здесь подобное выставление тела и что...
- Законы... вечно законы! - сказал кардинал с гневом. - Разве в Риме нет тоже своих законов? А разве священники не подданные Рима? Разве не время...
Но не желая продолжать этот разговор с молодым врачом, прелат добавил:
- Этим займутся позднее... Но скажите, после моего последнего посещения больной бредил?
- Да, монсеньор. Сегодня ночью... по крайней мере часа полтора.
- А записывали вы, по моему приказанию, дословно этот бред?
- Да, монсеньор... вот записка...
Говоря это, господин Русселе достал из ящика бумагу и подал ее прелату.
Напомним читателю, что эта часть разговора не могла быть услышана отцом Роденом, так как собеседники отошли в другой угол комнаты, между тем как разговор о бальзамировании мог дойти до него.
Кардинал, получив записку от врача, взял ее с видом живейшего любопытства. Пробежав глазами написанное, он смял бумагу и сказал, не скрывая своей досады:
- Опять все бессвязно... нет ни одного слова, из которого можно было бы вывести какое-нибудь здравое указание; право, подумаешь, что этот человек владеет собой даже во время бреда! - Затем, обращаясь к господину Русселе, он спросил: - А вы записали все, что он говорил в бреду?
- Ваше высокопреосвященство может быть уверен, что я не пропустил ни одного слова, каким бы безумным оно ни казалось.
- Проводите меня к отцу Родену, - сказал кардинал после минутного молчания.
- Но, монсеньор, - в смущении отвечал молодой врач, - припадок кончился не более как час тому назад... и он так слаб...
- Тем лучше... - неосторожно вырвалось у прелата; затем, одумавшись, он прибавил: - Тем лучше он оценит утешения, какие я ему принесу. Если он заснул, подите разбудите его и предупредите о моем приходе.
- Мне остается только повиноваться вам, ваше высокопреосвященство, ответил г-н Русселе, кланяясь. Затем он вошел в соседнюю комнату.
Оставшись один, кардинал проговорил задумчиво:
- А я все возвращаюсь к тому же... к предположению отца Родена во время первого приступа холеры, что он отравлен по распоряжению святого престола. Значит, он задумал нечто ужасное против Рима, если ему могло прийти в голову столь отвратительное подозрение! Неужели наши догадки основательны? Неужели он воздействует какими-то могущественными подпольными путями на значительную часть святой коллегии, как у нас опасаются? Но с какой целью? Вот в это и невозможно проникнуть - до того ревниво оберегается эта тайна его сообщниками... Я надеялся, что он выскажется хоть в бреду... потому что почти всегда бред такого деятельного, беспокойного, умного человека отражает его задние мысли... но до сих пор, за целые пять приступов, которые подробно застенографированы, я не узнал ничего... ничего, кроме пустых и бессвязных слов...
Возвращение господина Русселе положило конец раздумьям прелата.
- Я в отчаянии, монсиньор, так как должен вам сообщить, что отец Роден упорно отказывается кого-либо принять. Он говорит, что нуждается в абсолютном покое: он слаб, но вид у него мрачный и разгневанный. Мне кажется, что он слышал разговор о бальзамировании и...
Кардинал прервал господина Русселе вопросом:
- У преподобного отца бред был ночью?
- Да... от трех до половины шестого утра.
И затем, видя, что прелат все-таки направляется к комнате Родена, врач прибавил:
- Но больной явно не хочет никого видеть... он желает, чтобы его не беспокоили... и ввиду опасной операции, которая...
Не обращая внимания на это замечание, кардинал вошел в комнату Родена.
