Чуть длинноватые светлые волосы Агата свалялись от пота и придорожной грязи, а на лице имелся отчетливый след чьего-то кулака. На плече, под оторванным рукавом виднелся еще один синяк. Вообще молодой дворянин выглядел скверно, примерно такое же у него было и настроение. От чего он и решил отыграться на своих сокамерниках.
Подняв мутноватый взгляд, он уставился на высокого, плечистого дылду в камзоле и лосинах иноземного фасона и сидящего рядом с ним коротышку в черном плаще и шляпе. Некогда пышный плюмаж на этой шляпе был помят и частично вырван с корнем. Парочка сидела напротив Агата, бросая на него недовольные взгляды. Это были те самые Сульфиус Зварач и Крампас загремевшие в каталажку исключительно по милости молодого пьяницы. Они старались не замечать его, но это было трудно делать в камере два на три метра.
Склонив голову сначала на один бок, потом на другой, Агат тщательно рассмотрел своих сокамерников и наконец, выдал:
– Моя вам рожу набить. Ваша плакать, – не успокоившись на этом, молодой дворянин стал подкреплять свои слова жестикуляцией. – Ваша моя понимать или не понимать? Ваша тупой иностранцы?
Два тупой иностранца все прекрасно понимали, но отвернувшись к обшарпанной, исписанной всевозможной похабщиной стене, он старательно делали вид, что ни слова не разбирают на элирском. Почесав в затылке, Агат с новым упорством принялся объяснять гостям столицы какие они тупые, сопровождая все это нецензурной жестикуляцией.
Кто его знает, сколько бы продолжалось это безобразие, если бы в участок не вошли двое. Один не молодой в коричневом с бронзовым тиснением сюртуке и с тростью в руках. Его неравномерно поседелая голова говорила о том, что работка у него, скорей всего нервная, а острый, цепкий взгляд, что делает он ее хорошо. Второй был гораздо моложе, примерно ровесник Агата, одетый в простую неприметную одежду мещанина и широкополую шляпу. В такой шляпе, и в жару от солнца спрятаться можно и в слякоть от дождя. Темные волосы, острый подбородок и черные, как угольки глаза, выдавали в нем выходца из южных провинций королевства.
Оглядевшись по сторонам, седой подался на встречу, поднявшемуся с места сержанту, молодой почтительно остался в дверях.
– Чем могу быть полезен, господа? – одернув китель и поправив шлемофон, обратился жандарм к посетителям. – Сержант Каори, – по форме представился он. – С кем имею честь?
– Старший комиссар Патруля Гинденбург и мой помощник, – седой обернулся в сторону молодого, – оперуполномоченный Саул. – В довершение своих слов, он продемонстрировал перстень на среднем пальце правой руки.
Услышав такие высокие звания, и сержант, и капрал вытянулись в струнку, незамедлительно взяв под козырек.
– Чем обязаны? – уточнил сержант.
– Не обретается ли в вашем участке некая персона под именем Агат Кристин? – деликатно поинтересовался Гинденбург, окидывая внимательным взглядом все три камеры участка.
При появлении Патруля уголовнички притихли и старались даже не шуршать, как мыши в подполе. Это тебе не какие-нибудь городские легавые. Это были легавые совсем другого сорта. Из тех, что, вцепившись в глотку, уже не выпускали свою добычу. Никто из присутствующих не желал становиться этой самой добычей.
– Отчего не обретается, – крякнул сержант, лишний раз, одернув мундир, – очень даже обретается.
– Даже так? – усмехнулся Гинденбург, вскинув одну бровь.
– Так точно. Напаскудили их светлость. Учинили безобразную драку с иностранцами прямо в центре города, в салоне «Игривый рассвет». С побитием посуды, зеркал, морд… прошу прощения, лиц и прочих безобразий. Теперь вот, сидят в камере. Изволят трезветь. Но, видимо, еще не до конца, потому как ведут себя непотребно. Сквернословят, грозят служителям закона, тем самым усугубляя свою вину.
Слушая сержанта, Гинденбург подошел к камере, в которой изволил трезветь граф Кристин и внимательно уставился на него. Агат вытаращился в ответ, поглазел немного и скорчил рожу.
– Что ж, все понятно, – констатировал Гинденбург. Налюбовавшись на пьяного дворяныша, он повернулся к сержанту и огорошил его своим решением. – Я забираю это чучело с собой.
– А как же… – растерялся сержант.
– А вот так же, – комиссар кивнул своему помощнику и тот подошел к камере Агата. – И протокол на него, кстати, тоже.
Спорить с комиссаром Патруля не имело никакого смысла. Безусловно, это было нарушением регламента, но если столичная жандармерия и начнет разбирательство по этому делу, то патрульщики все равно отбоярятся необходимостью государственной безопасности. С них как с гуся вода будет. А сержанту потом стопку отчетов писать в локоть высотой.
Не без сожаления взглянув на протокол – столько писал, сержант отдал его комиссару, а капрал по кивку своего начальника уже отпирал дверь камеры.
– Задержанный Кристин, выходите, – приказал он.
Встать с нар у Агата получилось не сразу. Капралу пришлось помочь ему, подняв за шкирку и передав с рук на руки, подошедшему оперативнику.
– Пашка, друг, – расплылся в пьяной улыбке все еще не протрезвевший юный граф. – Как я рад тебя видеть.
