Того города больше не существует. Торки поры Агатиной юности имел свою завершенную форму: это был изысканно красивый самодостаточный уголок, прочерченный полукружьями и террасами, с огромными пастельных цветов виллами посреди деревьев и холмов, со своими ритуалами, внутренней структурой отношений и провинциальной безыскусностью. Это был морской курорт для мягкого восстановления здоровья, из тех городков, куда люди приезжали, заручившись рекомендательными письмами. Летом местные газеты каждую неделю публиковали списки прибывших отдыхающих; про эти списки говорили, что читаются они как «Готский альманах».[1] Семьи местных жителей принадлежали к тому же социальному кругу, что и семья Агаты: средний класс, тяготеющий к высшему. Такую однородность населения трудно переоценить. Все, что окружало Агату, было надежным и стабильным. Внутри этой стабильности, однако, свобода ее воображения не была ограничена ничем.
Но могла ли она даже в буйном своем воображении представить себе Торки двадцать первого века? В послевоенные годы Агата испытывала почтительный ужас перед социальными переменами; в некотором смысле она была такой же реалисткой в отношении окружающей жизни, как ее мисс Марпл — пожилая дама-детектив, которая всегда ждет худшего и никогда не обманывается в своих ожиданиях. Однако Агата была еще и глубоко верующим человеком — верующим в Бога и человеческую природу. Так могла ли она предвидеть тот исполненный ликования прорыв, который совершит Англия и от которого разорвется сердце ее малой родины?
Одна из самых красивых улиц Торки, Флит-уок, сверкает теперь огненными витринами магазинов; гордый Стрэнд оккупировали любители выпить, в распахнутых на груди рубашках; здание, бывшее с 1851 года ратушей, ныне занимает филиал компании «Теско»; старый банк с его бледно-золотистым каменным фасадом превратился в кафе-бар «Бэнкс»; элегантный прибрежный Павильон постройки 1912 года стал торговым моллом; пальмы чахнут перед входом в ночной клуб «Мамбо»; тихие кремовые виллы рекламируют свободные для продажи помещения и китайскую кухню; по Хайер-Юнион-стрит, где отец Агаты покупал фарфор для Эшфилда, шныряют торговцы наркотиками и бездомные… Приметы современности изуродовали былые благородные формы, перемены, происшедшие в Англии, здесь особенно очевидны, потому что Торки — место для удовольствий, а удовольствия — это то, что теперь лучше всего нас характеризует. Агата тоже ценила удовольствия: обожала удобства, неспешность, праздность. Но другой символ веры мисс Марпл — то, что «новый мир ничем не отличается от старого» и «человеческие существа остались такими же, какими были всегда»,[2] — вызывал у нее сомнения, когда она видела жаждущих острых ощущений курортников, рыгающих на жаре гамбургерами и размахивающих бутылками, как пиками. Она начала сомневаться в будущем в одной из своих последних книг, «Пассажир из Франкфурта», которую написала, приближаясь к восьмидесяти.
«Что за мир теперь настал!.. Все направлено лишь на то, чтобы пощекотать нервы. Дисциплина? Сдержанность? Они больше ни во что не ставятся. Ничто не имеет значения, кроме острых ощущений.
И какой мир… может это породить в будущем?»
Это породило сегодняшнюю Англию: пресыщенную, ожесточенную, испорченную. Это породило общество, лишенное какого бы то ни было представления о порядке, о причинах и следствиях, об истории. И Агата это предвидела, хотя не верила до конца, что такое время и впрямь придет: «Неужели это Англия? Неужели Англия действительно такая? Чувствуется — нет, еще нет, но может стать».[3] Тем не менее «Пассажир из Франкфурта» в целом кончается утверждением «надежды», «веры» и «доброты». Так что двадцать первый век наверняка бы шокировал и огорчил Агату. Она оплакивала бы город, в котором мечтала, любила, бегала по склонам холма с любимым песиком Тони, где отдала свою невинность Арчибальду Кристи, где стала писательницей. А пуще всего ее опечалила бы унылость нынешних англичан, ибо для нее жизнь была священным даром.
В сегодняшнем Торки Агата повсюду — в витринах магазинов, в музее… И в то же время — нигде. Того, чем была она сама, что сформировало ее, более не существует. Лишь изредка, на миг, мелькнет образ девочки в белом платье, вприпрыжку бегущей по испещренным солнечными бликами улицам и лелеющей в голове кучу тайн. Но нет тайны большей, чем эта: в Англии, явно склонной разрушить все то, во что она верила и что собой воплощала, Агата Кристи остается неизменно популярной. Такой парадокс наверняка заинтриговал бы ее.
Затем она бы задумалась об обеде, о саде и снова уединилась в мире своей фантазии.
